Орловский Гай Юлий / книги / Ричард Длинные Руки


Текст получен из библиотеки 2Lib.ru

Код произведения: 13578 Автор: Орловский Гай Юлий Наименование: Ричард Длинные Руки Гай Юлий ОРЛОВСКИЙ РИЧАРД ДЛИННЫЕ РУКИ РИЧАРД ДЛИННЫЕ РУКИ - 1 Опасно подолгу смотреть на небо. Из привычного купола с серебряными гвоздиками оно превращается в нечто таинственное, капризное и по отношению к человеку не слишком дружелюбное. Это на собственной шкуре, вернее, коже ощутил Дмитрий, конформист и циник, любитель кино и компьютерных игр, короче, дитя своего века, перенесенный неизвестными силами в почти натуральное средневековье, снабженное для остроты ощущений гражданской войной, золотоволосой принцессой, рыцарями, колдунами, гарпиями, монстрами, оборотнями и прочими прелестями. Кому и зачем понадобился он в этом странном мире? Что ему предстоит совершить? Не сделал ли он ошибки, выступив, поддавшись душевному порыву, против сил, способных вернуть его домой? Глава 1 На экране разбитые вдрызг машины сменяли окровавленные тела жертв, суетящиеся фигуры спасателей, панорама перекрестка. Очень сексуальная телеведущая, умело накрашенная, с рекордно вздернутыми тончайшими арками бровей, что отличало ее от прочих стандартных телевизионных куколок, строгим голосом, что делало ее еще сексуальнее, перечисляла тех, кто не успел затормозить, рассказывала, кто как врезался, сколько из машин вытащили убитых и кто откинулся по дороге в больницу. На широком экране с разверткой в сто мегагерц вообще очень хороши все эти сцены с выламыванием дверей, а четыре колонки со звуковой платой от "Saund" в точности передают скрежет раздираемого металла, стоны и предсмертные хрипы. Сейчас в СМИ конкуренция, операторы лезут друг другу буквально на головы, стараясь не пропустить кадр. Вон, например, мужик в машине завалился на руль, ему баранкой вогнуло грудь. А женщину на соседнем сиденье после удара о лобовое стекло отбросило обратно. Она лежит с запрокинутой головой, лицо в крови, сломан нос и нижняя челюсть, а левая щека распорота чем-то острым так, что прямо из щеки в кровавую щель торчат зубы. - А зубы фарфоровые, - заметила Алина. - Металлокерамика, - возразил Анатолий. Вспомнил, что обещал с Алиной больше не спорить, себе дороже, поспешно согласился. - А может, и фарфоро - вые. Во всяком случае, не натуральные. Слишком ровные и белые. Владимир подошел, заглянул с ленивым интересом. - Чем это ей щеку так? - Подставкой для мобильника, - сообщил Анатолий. - Они щас с голоса, руками лапают только лохи. Особый металлический треск из динамиков, на экране двое крепких мужиков вскрывают искореженную машину, как консервную банку. За дверцу зацепили крюком, трос натянулся, народ разбежался, только мужественный оператор отступил всего на шаг. То ли фанат профессии - такие ради кадра лезут и под бомбы, - то ли по опыту знает, что ни трос не сорвется, ни дверью не достанет. Затрещало, хряснуло. Отвратительный скрежет, дверца аккуратно отогнулась. Двое спасателей быстро и умело вытащили водителя. Вместо лица кровавое месиво, а грудь в самом деле пробита рулевой колонкой едва ли не до позвоночника. Один спасатель подал условный знак, и врачи из "Скорой" продолжили курить, прислонившись к высокому боку машины. - Ага, - сказала Алина радостно, - этого в морг! Спорим, что сегодня убитых будет больше, чем вчера? - Подумаешь, - возразил Анатолий, - сегодня ж пятница!.. Конечно, сегодня убитых будет больше. - А какой вчера дождь лупил? И асфальт скользче, чем сегодня! Женщину вытаскивали с предосторожностями. Даже врачи отбросили сигареты и подошли ближе. Как только окровавленное тело показалось из машины, санитары переложили его на носилки, бегом понесли к фургону с большим красным крестом. Тут же на экране появился перекресток Профсоюзной с Дмитрия Ульянова: три машины всмятку, одну выбросило на обочину, перевернуло. Телекамера ухватила денежный момент, когда через выбитое окно, прямо по торчащим осколкам стекла острым как бритвы выбирается обезумевший человек с окровавленным лицом. Скула срезана, глазное яблоко вывалилось из раздробленной впадины и болтается на щеке. Блеснуло, на экране появилась розовощекая кинозвезда и начала показывать, как именно она использует тампакс, и щебетать, почему предпочитает именно эту фирму. Анатолий взвыл: всегда реклама на самом интересном, схватил пультик и сердито ткнул в сторону телеэкрана. На первом канале фильм: президент фирмы трахает секретаршу, на втором - лихой ковбой заходит в незнакомый дом, просит напиться и, увидев незнакомую женщину, лезет под юбку. Понятно, тут же коитус. На третьем канале мужичок с солидным брюшком трахает племянника, на четвертом - школьник учительницу, на пятом - немецкий бюргер соседскую козу. Анатолий фыркнул: перебрали с сексом, можно объесться и сладостями. Даже я, к современному телевидению привычный, решил, что уж очень не то. Сразу же начинают бурно дышать, извиваться, страсти-мордасти, хотя на самом деле все настолько рутинно, хоть со знакомой, хоть незнакомой, что думаешь о чем угодно, только не о том, что делаешь, будто живешь отдельно от тела. - Какая цветопередача, - сказал Анатолий с завистью, - ты даешь! Сто мегагерц? - И по вертикали, - сказал я, - и по горизонтали. Зря, что ли, я брал с дэвэдэшником? - DVD отмирает, - сообщил Анатолий. - Сейчас умельцы наловчились брать видеокассеты и перегонять в MPEG-4 на простые болванки для сидюков. В сто раз дешевле! А качество то же. - Ну да, - возразил я, задетый за живое. - Так тебе DVD и отомрет! Оно даже не развилось как следует. Ну кому пока нужны лазерные диски на семнадцать гигабайт? Что на них записывать? Все библиотеки мира поместятся на одном... Анатолий со вкусом начал расписывать новые возможности программ, а на экране все сменялись телеканалы, - мой ящик берет их две сотни, - мелькали женские лица, пистолеты, бешено мчащиеся автомобили, постели, голые задницы, снова автомобили, опять задницы... Изображение было настолько неотличимо от реальности, что, когда неожиданно в экран плеснула морская волна, я чуть не отшатнулся. Алина сказала торопливо: - Давай обратно. Щас рекламная пауза кончится. Интересно, тот вылез из машины? - Вряд ли, - сказал я. - Лобовой удар... - А почему наши не взрываются? - спросила Алина обиженно. - В американских фильмах машины всегда ба-бах! Да так красиво, будто не легковушки, а цистерны с бензином. Даже с напалмом. По нескольку раз бабахают. Анатолий торопливо щелкал, телеканалы сменялись с такой скоростью, что мы едва успевали увидеть картинку. - Давай обратно, - сказал я, как глухому. - А какой был канал? - спросил Анатолий. - Ну ты и лозер! - Непривычный я, - сказал Анатолий, оправдываясь. - У меня всего двенадцать каналов. Всегда успеваю простым перебором... Черт, как неудачно! Да нет, тот мужик наверняка откинул копыта. - Там осталась еще половина передачи, - уличила Алина. - Нет, такую рекламу дают под конец, - сказал я. - А мужика могут спасти. Если "Скорая" успеет... А что глаз вывалился, так не вытек же! Обратно вставят. Сейчас и не то делают. Один Борис даже не повел глазом в сторону экрана. Перед ним мерцал свой, в просторечии называемый то монитором, то дисплеем. А сам Борис, согнувшись в "компьютерном" кресле, с наслаждением расстреливал из бластера мечущихся по экрану полигонных монстров. На него бросались из-за каждого угла, прыгали с крыш, выскакивали из люков, расщелин, но крестик прицела находил их всюду. Иногда на экран плескало красным, это драли самого Бориса, он шел от "первого лица", и тогда его пальцы спешно тыкали в "горячую клавишу" аптечного пузырька. Анатолий посмотрел, сказал с интересом: - Графика обалденная. А как AI? - Противника? - спросил Борис. Анатолий хмыкнул. - Не твой же! Твой на точке замерзания, знаю. Иначе занялся бы пошаговыми. А эти - для спинно-мозговиков. - Сам ты... В пошаговые надо сутками, а тут побомблю минут десять, засейвлюсь и пойду спать. Или работать. - Да ладно тебе, работник. Знаю твои работы. Покажи, какой ты с виду. Борис с неохотой вышел в консоль, на экране появился дюжий молодец, как две капли воды похожий на молодцев с плакатов строителей коммунизма. Еще такие ехали на БАМ, а еще раньше - покорять целину. Головка крохотная, зато плечи, руки, кулаки, грудь... - Хорош, - определил Анатолий. - Это на тебе мифриловая броня? - Нет, - сообщил Борис гордо, - уже самого бога. Правда, какого-то мелкого, но все-таки получше мифриловой. У меня тридцать второй лэвэл! - Ух ты... Правда, говорят, Вортекс своего прокачал до девяностого... Смотри, слева! Борис чертыхнулся, с испугу принялся палить в белый свет. К счастью, из-за дальних кустов появился монстрик совсем слабый, Борис все-таки его завалил, хотя куклой на экране руководить куда труднее, бывалые игроки предпочитают "вид из глаз". Не так красиво, зато проще в управлении. Он переключил на привычное "от первого лица", двинулся дальше по развалинам. Я некоторое время наблюдал через плечо за сражением на экране. Графика в самом деле дивная, пришло время новой версии 3D Мах, но с монстрами переборщили. Недаром все первые места в десятке самых продаваемых игр захватили сражения людей с людьми. А то и вовсе не сражения, а строительство, интриги... Лишь на девятом или десятом месте игрушки с монстрами. - Вон слева, - подсказал Анатолий. Крестик бластера нацелился на кусты. Монстр выскочил с ревом, огромный как медведь, на задних лапах, четыре руки, все с дубинами, идет медленно, иначе игры не будет: в ближнем бою сомнет сразу, из двух динамиков несся треск пулеметных очередей. Из груди монстра плескали красные струи, он покачивался, но двигался и двигался, в левом углу экрана медленно уменьшалась синяя полоса его "жизни"... Борис наконец начал пятиться, продолжая стрелять, потом патроны кончились, он стрелял из двустволки, а когда расстрелял и те, выхватил пистолет... и тут уперся спиной в стену. - Стреляй! - кровожадно завопил Анатолий. - Успеешь! Монстр ударил, в нижнем углу красная полоса жизни Бориса сократилась на четверть. Он судорожно нажимал спусковой крючок, пули впивались прямо в морду, монстр ударил еще, еще... - Ну! Монстр замахнулся для последнего удара, но тут синяя полоска подошла к концу и... оборвалась. Он взревел страшно, с неба полыхнули молнии, земля затряслась. Монстр обрушился навзничь, земля дрогнула еще раз. Борис дрожащей рукой вытер пот со лба. - Фу, - сказал он потрясение. - Не ожидал. Все так легко шло, что я забыл сэйвиться. - Лозер, - сказал Анатолий со вкусом. - Еще какой, - согласился Борис покорно. - Нет, ну каков гад, а? - Еще бы чуть... - Пришлось бы переигрывать почти с начала! - То был босс уровня, - предположил Анатолий. - Или там дальше ребята все круче и круче, - сказал Борис. Я смотрел на монстра равнодушно. Я не фанат игр, я больше по фильмам, в них монстров строгают лучше. Там такие рожи, что поначалу вздрагивал, но человек привыкает ко всему. И быстро. Особенно, когда с монстрами перебор, в каждом фильме десятки. И только какие-нибудь компьютерные штучки привлекают внимание, да и то ненадолго. Алина разделась донага и сидела, раздвинув полные ноги, наискось от Бориса. Тот уже засэйвился и переключился на покер, шел на огромный риск, но если удастся подобрать одну-единственную карту, то у него на руках полный стрэйт, красотка на экране вынуждена будет сбросить не только легкое платьице, но и трусики, ибо в банке ставка на две раздевальные позиции. - Эй, - позвала Алина со смешком, - я здесь, не там!.. И уже без каких-то дурацких трусиков. Борис отмахнулся, не поведя и глазом. Я посмотрел на Алину, перевел взгляд с ее сочных грудей на окно, герметичное, с тремя слоями глушителей, чтобы смягчить шум улицы. Хорошая подруга, но секс - это привычно и неинтересно. Все, что можно было придумать, уже перепробовали с нею. Все вообще-то прес - ненько. А всякие острые специи вроде ревности, тайности и прочие разжигатели интереса заботливо убраны современной моралью. А в самих отношениях новое принципиально невозможно, слишком невелик набор. В то же время в играх и передачах всегда есть что-то новое, как вон в "Дорожном патруле". И разбиваются все круче, и машин крошится все больше, и операторы наловчились успевать чуть ли не за миг до аварии... У меня на харде около сотни игр, но большинство - старье. Все новье - на дисках. Сейчас выходят очень навороченные, с суперграфикой, сумасшедшей играбельностью... Я прошелся взглядом по полочкам. Теперь уже и промышленность наловчилась делать так называемые "компьютерные столы". Не ахти какое чудо, зато предусмотрены полочки под слимы, пластмассовые коробочки для лазерных дисков. И вот на двух полочках плотными рядами игры, как раньше точно так же стояли сборники поэзии, всякие булгако-вы да Набоковы. Вот знаменитый Hitman, игра про наемного убийцу, вот рядом крутая игра с наворотами и спецэффектами о вампире, вон еще про вампира, а дальше про оборотня. Разница невелика, во всех трех я должен подстерегать прохожих, убивать, пить кровь, а когда наберу пару уровней, смогу вырывать их сердца и пожирать, а когда стану круче, буду пожирать людей уже целиком. Все сделано эффектно, когда кровь плещет, к примеру, на стену, то не остается красным пятном, а медленно сползает на землю, все по законам тяготения. А жертвы вопят так, что мороз по коже. Особенно жалобно вопят младенцы, но это в первом уровне, когда еще слаб, а во втором уже начинаешь нападать на их матерей. Да, все последние игры - о вампирах, киллерах, проститутках, оборотнях, гангстерах, ворах, извращенцах. Я недавно играл через сеть на battle.net, так вот, несмотря на все свои неплохие рефлексы, меня быстро облапошили, раздели, ограбили, выпили из меня кровь, и потом какой-то игрок затащил в камеру пыток и долго балдел, выкалывая мне глаза, отрезая язык, уши, нос, а потом вообще посадил на кол... Я сам бы, понятно, сделал с ним то же самое, но он успел раньше. Что делать, есть свободные люди, которые играют дни и ночи, настоящие виртуозы, чемпионы, а я все-таки еще и работаю. И по бабам иногда не забываю. Алина, не дождавшись продолжения хроники, поднялась и, мощно виляя бедрами, ушла на кухню. В нашей компании она сегодня единственная женщина. И хотя все, что умеет на кухне, мы делаем лучше, но молча и с удовольствием согласились, что коктейли и бутерброды готовить ей. Борис шарил по всему харду, завистливо охал, хватался за сердце. Собственно, он зарабатывает не меньше моего, но у него все на баб, пьянки, на обязательный отдых на Кипре. Помешались на этом Кипре... правда, туда дешевле всего, а я "лишние" деньги вкладываю в комп. И оттягиваюсь с ним. И диски у меня едва ли не все за последние три-четыре года: фильмы, энциклопедии, книги, программы, игры... Вошла Алина, опустила на край стола поднос с тонкостенными фужерами на длинных ножках. Каждый до половины заполнен смесью вина, сока и коньяка, на ободке по ломтику лимона, только один для Бориса полон на треть, Борис в этом сноб. И его фужер без лимона. Мы неспешно разбирали фужеры, торопиться неприлично, но и оставлять не принято. Хотя, я думаю, не только мне противно глотать эту розовую гадость, но... В этом сезоне модно именно это. А мода, как известно, рулит нами круче, чем канцелярия президента или таинственные Олигархи. Анатолий, демонстрируя свободомыслие, допил коктейль чуть быстрее, чем полагается, отыскал у меня на полке пакет с чипсами, хрустит ими, как бурундук в сибирской тайге на высоком кедре. Борис сделал знак подать и ему, одной рукой пошарил, не глядя, в пакете, другой двигал мышью. - Наша беда в том, - сказал он, не отводя глаз от дисплея, - что у нас притупились все чувства! Алина спросила лениво: - Так уж и все? - Все не все, а самые главные - точно! Вон когда появились видики... или видаки - как правильно? - ты визжала и скакала по всей комнате и ее окрестностям. Когда героя давили или убивали, ты орала от возмущения, а когда девку выдавали за чужака, ты ревела. Ревела, ревела!.. А сейчас смотришь и спокойно пивко хлебаешь, губа не дрогнет. И сердце не екнет, когда ге-роиню под каток мордой о землю... . Анатолий засмеялся. - А эти компьютерные игры? Как ликовали, как ходили на ушах! Помню, когда ты резалась в DOOM, то отпрыгивала от экрана, когда вдруг выскакивал дядя с пушкой в руках. А помнишь Prince of Persia? Ты не могла в нее играть, потому что он иногда срывался в яму с кольями. Было такое? Вот-вот. А там же была простейшая двухмерная игрушка с убогой графикой. А сейчас и графика в отпаде, и мощнейшие акселераторы, и кровь чуть ли не выбрызгивается из экрана на стол. И что? Да сидим, не вздрагиваем. Даже сердце не бьется чаще. И кровяное давление не повышается. Теперь мы все сплошь гильгамеши, все видавшие. Борис сказал с ожесточением: - Мы отвыкли изумляться! Да что там изумляться... Даже на сла-а-а-абенькое удивление кишка тонка. Вот сейчас влезь к нам через стену монстр ростом в два метра и с двумя головами, никто и не подумает, что стена бетонная, внутри всякие трубки да кабели; нет, любой с умным видом скажет либо про голографию, либо компьютерные штучки - теперь все на спецэффекты валят. А то и пустятся в рассуждения про НЛО, перемещениях во времени и всякую прочую лабуду. И ничья рука с фужером не дрогнет! Анатолий ухмыльнулся. - Коктейль больно хорош. Грешно пролить хоть каплю. - Вот я и говорю, - сказал Борис. - О чем я говорю? Ах да, о неудивляемости. И вообще... Увидели бы этот мир мой дедушка да бабушка, снова бы от одного расстройства в эскейп ушли. В их мире "сексуальная женщина" - это ругательство. Как и "эротичная"... А теперь вон рекламируют, в школах на уроках учат, как быть посексапильнее... Анатолий ухмыльнулся. - А как насчет красоты Порока? Привлекательности Зла? Дима, ты чего все молчишь? Я развел руками. - Куда уж мне. Говорите, вы все такие умные. - А чего у тебя вон на полке "Цветы Зла" Бодлера? Я оглянулся. - Правда? Не замечал. Это от родительской библиотеки крохи. - Да какое же это Зло? - возразил Борис, он совершенно не обращал внимания, что у меня кислый вид. - Любая жизнь, как знаем из учебника, просто форма существования белковых тел. В природе вообще ни добра, ни зла. Кстати, не было даже в человеческом обществе! Все придумки христианских теологов. Вспомните, разве ведали разницу между добром и злом эллины, которыми мы так восторгаемся, а их мифы издаем миллионными тиражами? Вспомните, владыка всех богов и устроитель порядка на Земле великий Зевс перетрахал всех баб, замужних и девственниц, причем не видел разницы: человеком он на них лез или животиной. К примеру, спящей Ледой он овладел, как изысканно говорят первоисточники, будучи лебедем. Европу поимел в облике быка... Кстати, настоящих быков, коров и всякий прочий зоопарк он трахал так же спокойно, как и людей, не видя разницы! Когда в облике человека, когда в облике животного. И так делали все боги... И так было во все времена, во все века, при всех религиях. Но пришло христианство и ни с того ни с сего объявило это Злом. Пороком! Анатолий хохотнул. - Хе, в дупу твое христианство! Произошел откат, как говорят высоким штилем, к исконным ценностям. Вон в США президентом избрали голубого. А госсекретарь - лесбиянка. Военный министр не скрывает, даже гордится своей продвинутостью. В чем продвину-тость? Не знаешь? Дикий ты человек! Совокупляется с двумя мастифами. Это такие большие собаки... И они его тоже... э - э... совокупляют. Да и вообще, теперь, чтобы стать хотя б сенатором, надо доказать, что не видишь разницы между устаревшими понятиями добра и зла, зато свято соблюдаешь статьи конституции США и прекрасно знаешь юриспруденцию. Борис сказал с достоинством: - Да, наконец-то становимся цивилизованным миром. Уход от этого феодализма... я имею в виду не только христианство, но ислам, буддизм, вообще любую религию!.. Это мракобесие, простите за вычурное слово. Нет бога, нет дьявола, нет посмертного наказания за грехи в этой жизни. Может быть, в средневековье это было нужно, даже необходимо, но смешно просвещенного человека, что полдня проводит за компьютером, пугать озерами кипящей смолы и котлами, где сидят грешники, а черти подкладывают в огонь дровишки. - А раз нет бога, - сказал Анатолий насмешливо, - то гуляй, Вася!.. Воруй, прелюбодействуй, лги, режь... Борис возразил очень серьезно: - А вот для этого и существует юриспруденция. И разветвленная система охраны порядка. И неотвратимость наказания, что поддерживается огромной армией полиции и прочих карательных органов. Нельзя надеяться на собственную оценку вины! А то один готов повеситься за украденную в детстве конфету, а другой и резню в детском садике сочтет лишь веселым отдыхом. А в законе права и обязанности для всех едины, что единственно честно и справедливо. Так что ты не прав, Толя. Прелюбодейство узаконено, ибо в нем нет ничего опасного, это все выдумки средневекового христианства. Ложь... ну, это по обстоятельствам, есть ложь и во спасение, праведная ложь, а вот насчет воровства и резни нынешняя система охраны порядка срабатывает лучше, чем заповеди "Не укради, не убий". Согласен? Анатолий пожал плечами. - Я что, по-твоему, за феодализм? Это я так просто... Слишком уж жестко ты отстаиваешь свое кредо. Нагло даже. - А я вообще наглый, - сообщил Борис. - Дима, ты чего молчишь? Весь вечер как в воду опущенный! Алина посмотрела на меня оценивающе. - Придется мне им заняться, - заявила, едва не позевывая. - Кровь разогнать... или хотя бы качнуть с места на место. А то от застойных явлений всякие умные мысли появляются, а от них голова болит. Я в самом деле чувствовал себя, как будто из меня вынули некий стержень, кости истончились, плечи обвисают, а мясо сползает под действием гравитации. - Да, - произнесли мои губы. - Нет никакого Добра. Нет Зла. Ничего нет! Борис вскинул брови. - Дима, ты чего? У тебя того... кризис? Могу подсказать неплохого психоаналитика. Начинающий, так что берет недорого, но - талантлив, пойдет далеко! А пока вруби музыку погромче, включи телевизор, а сам засядь за стрелялку. И телефон не отключай. Пусть тебе звонят, отвлекают... - От чего? - спросил я. - От всего, - ответил он твердо и посмотрел в глаза прямо. - Живи просто, ни о чем не думай. Только ни о чем не думай! Как все. Не задумывайся. Просто живи. Как прекрасен этот мир, посмотри... Они пробыли недолго, ведь мы просто возвращались с тусовки видеоконференщиков, ко мне заскочили по дороге отлить, а потом, как водится, по рюмочке еще и еще, за комп смотреть новые проги, перелапали новые сидюки с фильмами, то да се, и так до часу ночи... Хохоча, ловили на площадке лифт, как такси. В нашем доме их два: малый и большой. Я вынес Алине одежду, опять вышла голая, она такое проделывает даже абсолютно трезвая, к великому удовольствию курящих на лестничной площадке соседей. Дверцы распахнулись, все вломились, как в последнюю электричку, а я потащился обратно. Спать, сказал я себе. Сова не сова, но утром даже у совы голова свежее, а тонус выше. Долго чистил зубы, рассматривал себя в зеркале, такого красивого, умного, сильного... Но только гады этого даже не замечают, это только я пока вижу ясно, а они все как слепые. Снял часы, чтобы помыть руки. Горячая струя воды приятно обожгла пальцы. Перед сном вышел на балкон. Обычно взгляд падает под тем же углом, как и на книгу или на экран ноутбука, но сейчас что-то заставило задрать голову. Звездное небо нависало четкое, непривычно яркое. Я поймал себя на мысли, что смотрю на небо... чуть ли не впервые. Вот так смотрел в самом раннем детстве, потом узнал, что оттуда никто палкой по голове не стукнет, и перестал обращать на этот привычный купол внимание. Не смотрим же на потолок квартиры... Второй раз о небе вспомнил в старших классах школы. Был такой предмет - астрономия, но не профильный, можно было сдавать всерьез, а можно и не обращать внимания, и я, конечно же, как и все дети перестройки, обращал внимание лишь на то, что может пригодиться в реальной жизни. От звезд какая польза, они ж за сотни и тысячи парсеков, а парсек - это такая жуть, что, когда я однажды пытался вообразить, прошиб холодный пот посреди жаркого майского дня. И, конечно же, больше никогда не поднимал глаза к небу, как и миллионы москвичей, что смотрят только под ноги и по сторонам, чтобы не упустить призрачный шанс стать миллионером. Одна из звездочек ехидно подмигнула. Присмотревшись, заметил, что мерцают и другие, какое-то явление в атмосфере, на самом деле звезды, конечно же, не мерцают. А если посмотреть в телескоп, то кажутся намного меньше, чем простым глазом. И чем телескоп мощнее, тем звездочки мельче. Я ощутил, как в спину дохнуло предостерегающим холодком. Сейчас бы уронить взор с бесполезного неба, но я смотрел, смотрел. Очень медленно в сознание заползало странное ощущение огромности. Холодок растекался по телу, леденил затылок. А ведь в парсеке, мелькнула неожиданная мысль, чертова уйма миллионов и миллионов километров. Ни на какой ракете не доберешься. И никогда-никогда человек так далеко не побывает. И все эти надежды, что когда-то будем ходить под зеленым или синим солнцем, - сказочки, как и надежды на полет в сверкающей трубе, через которую снова вылетим в такой же по сути мир, только покрасивше и побогаче, где все умнее, толще, а женщины еще сговорчивее и сиськи у них еще больше. Холодок распространился уже по всему телу, начал пробираться вовнутрь. Но я, человек эпохи, когда главными словами стали "побалдеть", "расслабиться", "оттянуться", то есть избегать всяких усилий, ибо усилия - всегда дискомфорт, на этот раз не увильнул. Самому показалось, что расковыриваю старую рану - откуда у меня раны? - но со странным усердием смотрел в звездное небо, пытался представить эти жуткие просторы. И лишь когда под черепом образовалась глыба льда, а в глазах начали замерзать слезы, я уронил взгляд. Зачем-то вытянул руку. Никогда не рассматривал свои пальцы так внимательно и заботливо. Даже когда прищемил дверью, когда натер кровавые мозоли веслами или когда... вспоминай-вспоминай, прокричал внутри испуганный голос, только не поднимай взгляд к небу! На коже редкие волоски, рудимент, уже не греют, как грели диких предков. Сама кожа неплотная, слабая, охотно передавшая защитные свойства одежде, мазям, кремам, дезодорантам. Под кожей красное мясо. Вообще-то не красное, красным становится из-за крохотных трубочек, по ним носятся миллиарды красных кровяных телец. Кажется, их зовут эритроцитами. Есть еще и лейкоциты, это бледные амебы, санитары моего леса, ходят самостоятельно, даже против потока крови, уничтожают чужаков, что сумели пробиться в организм через кожу и защитные кремы. Все это, эритроциты и лейкоциты, а также всякие другие ткани, все состоит из ДНК, или дрозофил... нет, хромосом, их видел на фото в разных журналах, эти ДНК, или просто молекулы, в свою очередь из атомов... Дальше стало намного труднее: череп разогрелся, лед таял, но пар в свою очередь грозил взорвать черепную коробку. Я упорно напрягал внутреннее зрение, молекулы увеличивались, становились огромными, как планеты, распадались на куски, а те разлетались на атомные ядра... Здесь меня тряхнула непонятная судорога страха, но я, сцепив зубы, озлобленно представил себе эти атомы, а потом и вовсе увеличил один из них и пошел углубляться вовнутрь... Здесь уже полная чернота, пустота, целая вселенная пустоты, а где-то в самом центре висит крохотное атомное ядро, а вокруг него носятся... или вибрируют... элементарные частицы. Судорога страха повторилась и пронзила с такой силой, что я вскрикнул от боли, но из непонятного упрямства все еще держал внутренним взором этот страшный мир. И вдруг пришло понимание, что и сам я, такой умный, сложный и замечательный, состою из пустоты, где на огромном расстоянии один от другого висят в этой пустоте, вакууме, вот эти крохотные комочки. На таком расстоянии, что от одного до другого намного дальше, чем от комара на Спасской башне до комара на крыше нью-йоркского небоскреба. Но между комарами хотя бы воздух, а внутри меня - вакуум, абсолютнейшая пустота, ничто... И весь я фактически - ничто, ибо частички "чего-то" занимают абсолютно ничтожнейшую часть пустой вселенной, коей являюсь я. Я услышал хриплый животный крик. Это я, я осознал, кто я есть, что я, из чего состою, и это все в дикой панике забарахталось, завопило, забилось, но с еще большим ужасом я ощутил, что меня несут и швыряют силовые поля космического масштаба, в леденящей пустоте взблескивает, это проносятся не то фотоны, не то галактики и метагалактики, а потом я и вовсе завис в черной пустоте, в ничто, а вокруг меня ледяной мрак, страшнее не придумать, здесь минус 273 по Цельсию, но я не чувствую холода, ибо то холод с точки зрения теплокровных млекопитающих, а на самом деле это не холод вовсе, это покой, это - ничто. Я висел в полной тьме. Я знал, что у меня нет ни рук, ни ног, вообще нет тела, ибо все из мяса и костей, а те из молекул, атомов, кварков, а на самом деле из... вот этой пустоты. И что меня нет вовсе. А эти крохотные дрожащие точки атомных ядер - вовсе не я, потому что из таких же точно - камни, звезды, силовые поля, сам вакуум. Сознание гасло медленно, но неотвратимо, как гаснет свеча, как гаснет жизнь умирающей от старости собаки. Исчезли ощущения, ибо все это ложь, в этом подлинном мире не может быть ощущений, исчезли страдания и боль - атомы не страдают, значит, не страдает и существо из атомов... исчезала сама мысль, пропало ощущение моего "я". И в самый последний миг, когда гасла эта последняя искорка, я взмолился мысленно: но должно же быть нечто, что не дает нам умереть в тоске и безысходности? Ведь живем же? Неужели все это - обман? Не верю, что это обман! Не верю. Не верю! Глава 2 Целую вечность мир был кроваво-красным. Затем в середине проступило почти оранжевое пятно, наметились туманные багровые волокна, протянулись от края мира и до края. Я попробовал шевельнуть головой, и мир снова стал красным, почти багровым. Я наконец сообразил, что сейчас день, солнце просвечивает мои веки, как масляную бумагу китайского фонарика. Чтобы открыть глаза, я сделал усилие, будто поднимал ворота "ракушки". Солнце с готовностью обожгло щеку и ухо. Бескрайнее поле со скошенной травой... или пшеницей, кто ее знает, какая она с виду. Высокие копны или скирды, похожие на сверкающие кучи золотого песка, на самом дальнем краю поля, почти у темнеющего леса, два человека с косами в руках, несмотря на жару, мерно размахивают своими кривыми железками. Остальные, как и я, лежат в тени, дремлют, пережидают зной. В двух шагах от меня крепкий, хотя и мелковатый молодой парняга. Открытое доброе лицо, волосы русые, крупные черты лица. Рубашка распахнута на груди, парень в тени, однако ноги уже на солнцепеке, тень уходит, скоро припечет так, что парень задымится, если не проснется и не убежит раньше. Я скосил глаза в другую сторону. Такое же поле, мы почти в середине мироздания. Домики за изгородью, важные гуси идут на водопой или с водопоя, доносится приглушенный гогот. Далекий рев скота. Щелкнуло - забавляется пастух. Когда-то нас посылали с первого курса в колхоз на уборку урожая, но новинка не прижилась, слишком попахивала старыми временами, и потому мы две недели пили парное молоко, забавлялись с молодыми доярками, дрались с деревенскими парнями, а потом уехали, познавшие жизнь в деревне. Я лежал неподвижно, а в голове вертелись мысли: как я сюда попал и что со мной. Похоже, своими мыслями - только не вспоминать, не вспоминать, уже и так холодок пошел - довел себя до временного помешательства. Наверное, лечили трудотерапией на природе, но сейчас наконец-то пришел в себя. Что со мной было, лучше не вспоминать и фото не спрашивать. Возможно, сидел в смирительной рубашке, вопил истошно, перекосив рожу, губы в пене, гадил под себя и бросался головой на стены. Мысли неторопливые, но без усилий и задержек. Все-таки я продукт своего времени, когда уже ничему не удивляются, всему готовы дать объяснение, все принять, все признать, со всем согласиться. Найти консенсус, как говорят. И вот сейчас я готов со всем согласиться, подписать необходимые бумаги, получить обратно свою одежду и деньги на электричку до Москвы. Солнечная половина мира наползла на парня выше, разделив на две равные половины: нижняя, вопреки Фрейду, на жарком солнце, а верхняя - напротив, в тени. Он замычал, не открывая глаз, зачмокал, загреб что-то невидимое и потащил его или ее в район развилки весьма характерным жестом, что понятно, мне тоже на солнцепеке обычно снятся бабы. Он открыл глаза, удивительно чистые, светло-голубые, сощурился. Толстые губы раздвинулись в улыбке. - Эй, а ты откуда взялся? Я промолчал, отвечать что-то рискованно, обязательно попадешь не в струю, вместо ответа я потянулся, зевнул, изображая сонного увальня, что еще не пришел в себя. В глазах парня росло удивление. Он окинул меня с головы до ног взглядом, сказал протяжно: - Из дальних краев бредешь... У нас сроду не видели такой одежки! Я невольно скосил глаза на свою одежду. Привычные мои джинсы люберецкой фабрики с лейблом "сделано там-то за океаном", простенькая безрукавка... Ступни торчат босые, я ж сбросил тапочки, когда пошел чистить перед сном зубы. Впрочем, что мне сейчас шлепанцы... Молчать дальше стало как-то даже опасно. Я сказал так же протяжно: - Да. Из дальних. - Меня зовут Хоган, - сказал парень. - Надо успеть сено сложить в стог, а то ведунья обещает через два дня ливни на целую неделю. Хоть церковь их всех - на костры, но, сам знаешь, насчет погоды они обычно угадывают... Он засмеялся заговорщицки, я улыбнулся, мол, все мы тайком что-то да нарушаем. Надо было как-то назваться, и я сказал: - Меня зовут Дик. И в чате, и на форумах. Парень крепко сбит, мускулистый, похожий на боксера-мухача. Рубашка из грубого полотна, такое раньше шло на мешковину, брюки и того проще, а подпоясан веревкой. Короткой веревкой. На такой повеситься не удастся, а удавить себя, держа за концы, никто не сумеет. - Привет, Дик, - сказал он просто. - Если тебе надо где-то переночевать, то у нас просторный дом. Только помоги мне с этим стогом, а то Велган, братишка, потихоньку смылся, пока я спал... По бабам научился ходить, молокосос! Он поднялся, я еще лежал, но уже видел, что этот Хоган почти на целую голову ниже меня, крепкий, здоровый парень, кровь с молоком, сильный и белозубый. Психов я представлял совсем другими. Это я куда больше на них похож со своей интеллигентной внешностью. Хоган подхватил вилы, сноровисто полез на стог. Другие такие же вилы лежат в двух шагах от стога, явно остались от молокососа Велгана, знатока баб. Еще оглобля, рассохшееся тележное колесо, дорожный мешок... Странное колесо. Без спиц, сплошной круг с дыркой посредине... Дальше - свезенные поближе к стогу мелкие копенки, это из них складывают огромные скирды. - Подавай, Дик! - крикнул парень, который Хоган, весело с вершины. - Надо управиться до вечера. Я замедленно взял вилы. Солнце жжет плечи, на голову сыпятся клочья травы из-под сапог краснощекого парня. Я неумело поддел остриями вил копенку, она тут же рассыпалась. Хоган захохотал, но беззлобно, я еще не отошел от сладкой дремы, все из рук валится. Мимо меня пролетела, хищно распластав рукава, пропотевшая на спине рубашка. Ага, Хоган подставил солнцу белые как молоко плечи. Наверное, он все еще лечится. Я наконец зачерпнул порцию травы на вилы, с усилием зашвырнул наверх. Тупые концы вил достали Хогана в сапог, но сверху вопль почему-то не прозвучал. Я отступил на шаг и задрал голову. Хоган с вершины стога завороженно смотрел вдаль. - Дик, - проговорил он с великим изумлением, - Дик... там погоня? От дороги в нашу сторону несся, как огромная птица над землей, сверкающий всадник на белом коне. На той стороне поля темнел клином лес, если беглец успеет, там не найти, но беглец не успеет: его догоняют пятеро мужчин на крупных темных конях. В их руках я рассмотрел с похолодевшим сердцем узкие полоски железа. Беглец на миг приподнял голову. Ветер злорадно сорвал с него головной платок. Ослепленный, я увидел блеснувший солнечный свет. Длинные золотые волосы заструились по ветру. И у меня похолодело сердце: по синему чистому небу несется, догоняя всадницу, еще и огромная страшная птица! Нет, у этого крылатого зверя кожистые крылья, как у огромной летучей мыши, и мохнатая голова с жутко распахнутой пастью. Крылатый зверь выдвинул прижатые к брюху лапы, разжал когти. Легкий конь всадницы промчался от стога в трех шагах. На меня пахнуло конским потом, по ноге ударил комок сухой земли, выброшенный копытом. Я судорожно оглянулся. В красочных снах я летаю или дерусь с чудовищами, иногда догадываюсь, что все снится, но, когда я наяву, никогда не придет в голову, что это сон. Во сне не бывает такой резкости в деталях, такой четкости, а здесь даже вот на рукаве, кипит, опадая, клочок пены с морды промчавшегося коня... Крылатый зверь быстро снижался. Я отчетливо видел торчащие волоски вокруг оскаленной пасти, неровные острые зубы, родимое пятно на левой ноздре. Чуть отстав, несутся со скоростью курьерского поезда тяжелые кони погони. Громадный жеребец переднего всадника свирепо раздувает ноздри, словно и не конь вовсе, а дракон, глаза как горящие уголья, а всадник люто скалит зубы, похожие на зубы летящего над их головами зверя. Сердце мое билось так, что едва не выламывало ребра. Вот я здесь, полусумасшедший, попавший в этот мир, перепуганный и почему-то оскорбленный, и мне надо... Над головой промелькнула черная тень, обдало зловонием, уши резанул жуткий визг. Руки тряхнуло, вилы вырвало из пальцев и унесло. Я быстро подхватил с земли оглоблю. На солнце блеснуло железо чужого меча. Руки тряхнуло снова, в правом плече едва не вылетел сустав. Конь с опустевшим седлом пронесся, задев меня потным боком. Всадник ударился о землю, перекувырнулся трижды и остался лежать на спине, раскинув руки. Пока я решал, что мне надо, землю затрясло от грохота конских копыт. В руках всадников - страшные боевые топоры на длинных прямых рукоятях. Холод смерти охватил все мое тело, будто голым бросили в прорубь. Я пригнулся, над головой просвистело железо. Второго всадника выбросило из седла, третий получил страшный удар в голову, а четвертый успел подать коня в сторону, а конец оглобли пришелся по конскому боку. Я услышал жалобный крик, конь рухнул вместе со всадником. Пятый, не удержав коня, влетел в месиво бьющихся к воздухе конских копыт, выползающих людей, рухнул, придавив тяжелой тушей. Я отпрыгнул, теперь оглобля вращалась, как крылья мельницы при хорошем ветре. Один поднялся с топором в руках, страшный удар оглоблей по шлему бросил его на землю. Сзади послышался конский топот. Один всадник, что избежал оглобли, с поднятым топором надвигался на меня, готовясь к удару. Я перехватил оглоблю посредине, попятился. Всадник надвигался, он смотрел угрюмо, исподлобья, топор перебрасывал из руки в руку.Всадник, похожий на рыцаря из учебника истории Средневековья, которого я сбил первым, очнулся, сумел приподняться на дрожащих руках, прохрипел: - Харлан!.. Харлан, дурак... Догоняй принцессу... Шедший на меня коротко оглянулся. Девушка на белом коне домчалась почти до самого леса, остановилась на опушке, развернула коня и смотрела на схватку. - Не-е, - донесся из-под шлема такой густой бас, что у меня душа ушла в пятки. - Не, уже не догнать. - Дур-рак, - сказал первый. Он поднялся, пошатнулся, с трудом подобрал с земли свой меч. - Убейте этого деревенщину и... Все равно ее надо догнать и убить. Я завертел над головой оглоблю, бросился вперед, но, когда там поднимались, оглобля все же достала одного в плечо. Тот охнул и осел на землю. Но остальные уже поднялись, четверо сильных мужчин, все в железных доспехах. В руках боевые топоры, а их предводитель вообще с длинным острым мечом, при виде которого меня охватило ознобом страха. Я начал вертеть оглоблю быстрее. Оглобля втрое длиннее руки с топором, к тому же эти все в тяжелых доспехах. Будь кто проворнее, успел бы пригнуться и быстро проскочить снизу, пока оглобля делает широкий круг, но в доспехах не до проворства... С земли поднялся пятый. С топором в руке он пошел прямо. В круглых от бешенства глазах я видел свою смерть. Рыцарь тоже видел, сказал резко: - Как только ударит, бросайтесь все! Оглобля вертелась со скоростью вертолетного винта, я готовился сразу же после удара быстро подтянуть и перехватить ее двумя руками посредине, чтобы отбиваться обоими концами. Издали донесся красивый серебристый звук. Ничего более прекрасного я не слышал за всю жизнь, хотя у меня долби, а драйверы скачиваю самые новейшие по Интернету. Я невольно скосил глаза и едва не проворонил бросившегося на меня противника. Отпрыгнул, ударил, по рукам пробежала дрожь. Никогда не бил с такой силой, и никогда оглобля еще не попадала по такому железному столбу. Обладатель густого баса рухнул на землю. Теперь я видел залитую солнцем девушку. Она красиво держала, , запрокинув голову, изогнутый серебристый рог, и прекрасная щемящая мелодия терзала сердце и наполняла4 грудь сладкой болью. - Все на него! ; Дрогнув, я все же поймал концом оглобли самого ближнего, быстро перехватил ее обеими руками посредине, двумя концами стало отбиваться легче. Еще двое попятились, железо загремело под ударами, я чувствовал себя древним молотобойцем. Но в руках внезапно стало легко. Увидел торжествующие глаза совсем близко. Отшвырнув обрубок оглобли, я упал, как падают в кино крутые парни, перекатился в сторону, поймал руку с топором и выдрал из сцепившихся на рукояти пальцев оружие. И лишь когда вскочил на ноги, понял, что вот теперь, с топором в руке, совершенно беспомощен. И топор какой-то не такой, не плотницкий, никогда не держал в руках подобное чудовище. Да и плотницкий, вернее - туристический, держал только однажды в турпоходе. Стук копыт прогремел, как будто несся табун. Словно из другого мира налетели воины в железных доспехах. Их будто несло ураганом, но это был ураган из горячего металла. Я слышал тяжелые удары, крики. У четверых моих противников отняли топоры и, как скот, согнали в кучу. Я едва дышал, пот заливал глаза, а дыхание вырывалось из груди с жестяным скрипом. Почти ничего не видя, опустил топор и вытер рукавом лицо. Притащили пятого, швырнули в ноги к рыцарю. Тот сидел на земле, по лицу текла кровь. Одна рука бессильно висела, другой он пытался вытереть кровь с глаз, но пальцы тряслись. Остальные сидели молча. Их лица были угрюмыми и обреченными. С неожиданно явившимся спасением в лице четверых воинов вернулась и девушка, которую рыцарь назвал принцессой. С этой секунды я видел только ее, прекрасную, как фея из волшебной сказки, какие любят рассказывать по вечерам детям словоохотливые матери. Трепет пробежал по всему телу. Девушка была необыкновенной, с бледным решительным лицом, огромнейшими голубыми глазами, в которых сейчас сверкал лед. В то же время у нее были нежная белая кожа, пухлые губы, длинные пушистые ресницы... все как у просто красивой девушки, какая с визгом прячется за мужские спины. Пышные золотые волосы падали бурными потоками на плечи, струились по спине и груди. В сторонке раздался жуткий скрежещущий визг. Двое прибывших воинов добивали за стогом крылатую тварь. Она все пыталась взлететь, но древко всаженных по рукоять вил стучало по ногам, чудовище падало и тыкалось страшной мордой в землю. Один сказал густым бухающим голосом, будто рядом ударили в самый огромный барабан: - Это же гарпия!.. Асмер, ты такие здесь видел? Второй, которого воин назвал Асмером, вытер лезвие топора о мохнатую спину зверя, ответил чистым музыкальным голосом: - Добрались уже и сюда... - Думаешь, Нечистый уже здесь? - Нет, - ответил Асмер звонко. - Но его посланцы, как видишь, уже проникают в эти благополучные земли. Осторожно, Рудольф! Гарпия, иссеченная на куски, все же ухитрилась вцепиться в сапог этого Рудольфа длинными желтыми зубами и так издохла. Рудольф, низкорослый, но невероятно широкий мужик весь в огненно-красной бороде настолько, что я видел только глаза, да и те поблескивали, как у ризеншнауцера, через рыжие лохмы бровей, с проклятиями бил рукоятью топора в оскаленную морду, пытался расцепить застывшие в смертном око-ченении челюсти. Асмер мелодично похохатывал. Невысокий, тонкий, он показался мне жидкой молнией, даже неким компьютерным спецэффектом, что может моментально менять форму, двигаться с любой скоростью, у которого, по определению, не может быть застывшего, узаконенного облика. Смуглый, зеленоглазый, он посмотрел на меня хитро, подмигнул. - Да отцепись же, тварь! - заорал рассвирепевший Рудольф. Я присел, ухватился обеими руками за челюсти. Ощущение знакомое, я сотни раз так расцеплял пасть отцовскому ротвейлеру, когда он подбирал какую-нибудь кость и пытался втихую сожрать. Челюсти разжались без скрипа, какое там окочене-ние за пару минут. В сапоге круглые дырочки, словно пробитые пулями. - Не больно? - спросил я. Рудольф наступил, буркнул: - Малость побаливает. Что за зубы, что за зубы... Я выпрямился - оказалось, что я почти на голову выше этого силача. Вряд ли ему это понравилось, но он взглянул на меня благосклонно, крепкая ладонь в железной перчатке больно ударила по плечу. - Молодец, парень! Плечо заныло, я пробормотал: - Благодарю вас, сэр. Асмер покачал головой, взгляд его, брошенный на Рудольфа, был полон укоризны. Но на меня оба посмотрели с некоторым уважением. Наверное, я должен не то сломиться в позвоночнике после такого хлопка по плечу, не то по ноздри уйти в землю. К пленным подъехал на рослом коне высокий рыцарь в настоящих стальных доспехах странного серебряного цвета. Высокий, красивый, с благородным и высокомерным лицом. Крупные холодные глаза смотрят с брезгливой надменностью. Массивная нижняя челюсть вызывающе выдвинулась вперед. И хотя это явно мой спаситель, у меня сразу появилось желание двинуть в эту челюсть. Губы как будто выкованы из темной меди, по углам - твердые складки, а на подбородке даже не ямочка, а противотанковый ров, разделяющий его надвое. Холодный чистый голос с металлическим оттенком прозвучал ровно и беспощадно: - Во имя господа, что заставило вас напасть на нас, бездомные бродяги? Пленный рыцарь поднял голову, голос его звучал зло и раздраженно: - Осторожнее со словами!.. Я - герцог Морвент, властелин этих земель! Рыцарь на коне медленно наклонил голову: - Сэр Ланзерот, благородный рыцарь, к вашим услугам. Что заставило герцога напасть на путешественников, что мирно проезжали своей дорогой, никому не нанося ущерба, не задевая ничьей чести, не оскорбляя ничьих святынь? Герцог бросил взгляд на принцессу. У меня сразу зашлось сердце, но в груди поселился страх. Герцог Морвент! Властелин, как он сказал, всех этих земель, хозяин ближайшей деревни, где наверняка он царь и бог.... И где мое племя, и что тут за век, не знаю, но явно я в его власти! Черт, зачем сшиб с коня самого герцога? И еще пару раз сбивал с ног уже на земле. И вот сейчас кровь на его морде... да не от рыцарского меча, такими ранами гордятся, а от оглобли. Черт, а как же мое кредо насчет хаты с краю? Со стога слез Хоган, лицо бледное, глаза вытаращены, челюсть отвисла. Приблизиться к господам не посмел, смотрит на меня, как на уже висящего на дереве. Герцог ответил надменно: - Это мои земли. Здесь я хозяин! Серебряный рьйдарь поинтересовался холодно: - Причина нападения только в этом? К нему подъехал второй воин, на полголовы ниже, но вдвое шире и такой огромный, что тяжесть грозила вдавить коня в землю. Если у Ланзерота лицо вытянуто по вертикали, как будто на экране сбилась фокусировка, то этот растянут как в плечах, так и в морде. Голова - настоящая скала из гранита. Эволюция с ним не церемонилась: одним ударом прорубила щель для глаз, надбровные дуги так и остались нависать скальным уступом, грубо тесанула короткий нос, рот, все остальное и вовсе без обделки. Голова на плечах сидит почти без шеи, так мне показалось, потом сообразил, что чудовищная шея просто переходит в могучую спину и широченные плечи. Грудь его напоминала лобовую броню танка высокой проходимости, на которой навешаны добавочные стальные пластины для кумулятивных снарядов. Он что-то сказал негромко рыцарю, назвавшемуся Ланзеротом. Тот кивнул, сказал с холодной брезгливостью: - Убирайтесь, собаки!.. Ваше счастье, что никто из наших не пострадал. Иначе сам король Азалатарк не защитил бы тебя, погань. Герцог поднялся, глаза его с ненавистью впились в лицо блистающего рыцаря. - Мы еще встретимся. - Сомневаюсь, - ответил Ланзерот брезгливо. - Я не бываю в свинарниках. Убирайся, пока мои люди не передумали. Люди герцога быстро подвели ему коня, тот с их помощью влез в седло. Вся группа удалилась, стараясь безуспешно сохранить остатки достоинства. Рыцарь обернулся к принцессе: - Надо ехать, ваше высочество! Господь милостив, но мы непростительно задерживаемся. Старый воин тронул рыцаря за плечо. Я рассматривал его во все глаза, как ожившего динозавра. Талию, конечно, на таком гиганте искать было бесполезно, но где ей положено быть, на широком поясе, усеянном металлическими бляхами, висит кинжал, короткий нож, фляга с вином, а с другой стороны - устрашающего вида топор с широким лезвием. Если на Ланзеро-те кожаные брюки, то на этом - кожаные штаны. Сапоги великанские, на толстой подошве, такая выдержит и противопехотную мину, а за голенищем еще один нож с простой деревянной ручкой. Чисто выбрит, но все равно щетина торчит, как на спине дикого кабана. Голос рыкающий, низкий, бухающий, словно вдали кто-то бьет в огромный барабан. - Что тебе, Бернард? - спросил рыцарь недовольно. Воин кивнул в мою сторону. Рыцарь оглянулся, несколько мгновений изучал меня, молодого простоватого парня. Я ощутил, как над миром повисла звенящая тишина. Наконец рыцарь сказал с некоторым удивлением: - Не думал, что в этих землях найдется хоть один. Ты славно дрался. Я поклонился: - Спасибо на добром слове, благородный господин... Ланзерот. Рыцарь сунул руку в кошель на поясе. В его пальцах блеснула монета, он готовился ее по-королевски бросить, но старый воин, которого Ланзерот назвал Бернардом, сказал негромко: - Ланзерот, опомнись. Это ли нужно парню? Рыцарь поморщился. - Ты о чем? - Парню здесь больше не жить, - прогудел Бернард так, будто отзывался из глубокогосклепа. - Земли герцога!.. А это его люди. Он волен... он все волен! Ты думаешь, доживет до завтра тот, кто поднял на него Руку? Рыцарь поморщился снова, но его глаза оглядели меня чуть внимательнее. . - Если и доживет, - ответил он, - то лишь для забав в его застенках. Этот герцог - палач, по морде видно. Ты прав, парню здесь не жить. Я стоял как в воду опущенный. Они говорит обо мне спокойно, как о козе на базаре, которую можно оставить на молоко, а можно и пустить на мясо. - Возьми под защиту, - рыкнул Бернард. Ланзерот покачал головой. - Нет. - Ланзерот, почему? - Ты же знаешь, куда едем и что везем. Бернард усмехнулся. - А кто сказал, что возьмем с собой? Просто дадим защиту на время, пока минуем эти земли. А потом оставим в какой-нибудь деревушке. Парень молодой, а какой здоровенный, погляди! Ему все будут рады. Пару золотых хватит, чтобы обосноваться на новом месте и даже прикупить пару коров или стадо овец. Ланзерот в сомнении качал головой. Я дернулся, сзади и слева словно вспыхнул свет, озарил лица. Даже у Бернарда гранитное лицо осветилось, а в дзотах заблестели искры глаз. Воины раздвинулись, в проходе появилась принцесса. Теперь, стоя на земле, она показалась удивительно маленькой, хрупкой, миниатюрной. Ее макушка вряд ли достала бы мне до подбородка. Огромные чистые глаза смотрели с дружеской симпатией. - Мы не оставим его на расправу, - сказала она твердо. - Господь отвернется от нас! Рыцарь быстро взглянул в ее решительное лицо. В глазах все еще было сомнение, но спорить не решился, сказал жестко: - На колени! Меня ударило, как хлыстом. Я опустился раньше, чем понял, что делаю. Я читал в старых романах фразы, что вот, мол, зашел в зал человек, у которого лицо рожденного повелевать, но пропускал их мимо сознания, как литературный эпитет. Но у этого Ланзерота даже голос именно рожденного повелевать, я опустился беспрекословно, опустился сразу. Правда, на одно колено, на второе оперся обеими руками, готовясь вскочить, но увидел глаза Бернарда и... остановился в движении. - Делай, что тебе говорят, - рыкнул Бернард. - Иначе я за твою шкуру не дам и дохлого жука! Принцесса сказала громко и властно: - Как тебя зовут? Дик? Ричард-простолюдин! Ты выказал отвагу и благородство, что свойственна только очень мужественным людям. Посему я принимаю тебя под свое покровительство, а также твою присягу на верность! В голове пронеслись суматошные мысли, сердце заколотилось, но не от страха - от злости и возмущения. Я уже давал однажды присягу, когда не удалось закосить от армии. Почти все из моего класса сумели, кто в самом деле по болезни, кто откупился, кто через суды добился альтернативной, а я честно отпахал два бесконечных года, теперь с содроганием вспоминаю этот кошмар, сделавший меня демократом до мозга костей. Тогда тоже все начиналось с присяги, вот так же, на колене, с целованием знамени... Бернард сделал шажок ближе. Я увидел его лицо и вспомнил, что это средневековье, в средневековье все повязаны присягой, абсолютно все. Свободен только король, да и тот присягал стране, богу, народу. Все остальные - вассалы друг друга, так это называется, вассалы и сюзерены, а каждый сюзерен - вассал более высокого вассала, который для него сюзерен, а для высшего - вассал, и так вплоть до короля. Даже король - вассал императора, если здесь есть император. Я услышал тихий шепот - Бернард говорил как можно незаметнее, двигая только одной половинкой рта: - Повторяй все. Повторяй все. Ни с чем не спорь. - Клянешься ли, - спросила принцесса, - хранить верность? - Клянусь, - сказал я не своим голосом. Глядя на нее, я готов был поклясться в чем угодно. - Клянусь! - Обязуешься являться на зов немедля? Даже если надо оставить дом и семью? Какую семью, мелькнуло в голове, но сказал тем же чужим голосом: - Да-да, клянусь. - Клянешься ли и дальше так же отважно защищать честь и достоинство принцессы Азаминды? Я поднял на нее глаза: - Да, клянусь! Принцесса произнесла сильным звонким голосом: - Я же клянусь защищать тебя с этой минуты и до конца моих дней. Отныне мой замок и мои земли всегда дадут тебе убежище, а все мои люди придут на твою защиту. Отныне я твой сюзерен. Аминь! Глава 3 Хоган опасливо обошел всадников, побежал, прячась за скирдами, со всех ног к далеким домикам. Рыцарь и его воины тяжело взбирались на коней. Хотя в полных рыцарских доспехах один Ланзерот, остальные в стальных панцирях, а руки от плеч покрывает кольчуга, но железа на них побольше, чем на современных коммандос. Бернард кивнул мне. - Иди рядом. Мы пройдем мимо деревни. Я оглянулся на стог, на скошенную траву. Все еще не укладывается в голове все это средневековье, драка, крылатая гарпия, божественная принцесса, эти суровые рыцари... Похоже, в размеренном мире "моей" деревни никогда ничего не происходило, а если кого и выдавали замуж в соседнюю деревню, то оплакивали, будто провожали на край света. Мне проще бы освоиться здесь, понять, что со мной случилось и как выбраться обратно. Справа и слева двигались блестящие конские бока, в стременах покачивались сапоги из грубо выделанной кожи. У Бернарда поверх кольчуги еще и стальные пластины на руках, а также щитки как у хоккеистов, защищающие голени. Я никогда не видел столько железа на людях. И чувствовалось, что это не тонкие листочки металла, которые можно пробить острой палкой, на этих людях настоящие наковальни. И кони... таких коней я тоже не видел. Не только крестьянские лошаденки не годятся для сравнения, даже кони герцога и его людей кажутся крестьянскими лошадками рядом с этими зверями. А те, которые на Олимпийских играх, слишком тонконогие и изнеженные, они пали бы под этими закованными в железо людьми. На дороге от далекого замка появилось облачко пыли, росло, быстро приближалось в нашу сторону. Из пыльного облака вынырнули бешено скачущие кони. Потом мне все закрыл могучий круп белого жеребца Ланзерота, еще впереди весело помахивала хвостом лошадка принцессы. Справа на огромном коне высилась тяжелая башня из железа - это он, Бернард, прогудел предостерегающе: - Ланзерот, герцог оказался шустрым. Ланзерот откликнулся, не поворачивая головы: - Стыдно для герцога пасть до мести простолюдину. - Даже такому, - буркнул Бернард. - А что с ним? - донесся холодноватый голос. - Да ты взгляни на него. Ланзерот не ответил, но я чувствовал, что он так и не взглянул в мою сторону. Я на всякий случай постарался сгорбиться, пошел на полусогнутых. Впереди Ланзерот натянул поводья. Я видел в просвет между его конем и лошадью принцессы, как герцог остановил коня на полном скаку, поднял на дыбы. За его спиной четверо воинов, а еще тучный человек в пестром наряде, без доспехов, в красной шляпе с павлиньим пером. Похоже, герцог намеревался стоптать меня конем или же осадить жеребца прямо передо мной, но Ланзерот невозмутимо загораживал дорогу, а рядом с блистательным рыцарем сидела принцесса и смотрела на герцога, как на пустое место. - Прочь, - выкрикнул герцог зло. - Это мои земли! И мои крестьяне! Он сделал знак толстяку в шляпе с павлиньим пером. Тот, кряхтя, слез с коня. Спешились и четверо воинов, начали протискиваться в мою сторону. Бернард и остальные достали топоры и молча загородили дорогу. Я помедлил, терять нечего, поднял с земли обломок большой толстой палки. Герцог сказал злорадно: - Я счастлив представить шерифа этих земель, верного слугу императора Вильгельма Блистательного! И горе тому, кто посмеет противиться его указам. Слово шерифа - это слова самого императора! Ланзерот холодно усмехнулся. Его рука медленно, очень медленно тащила из ножен меч. От сверкающей полосы стал исходить странный свет, словно меч сделан из льда, стального льда. Все застыли, глядя на это чудесное лезвие. Даже я, далекий от всякого оружия рыцарей, сразу ощутил, что этот меч прорубит любые доспехи, как мой деревянный меч в детстве просекал листья чертополоха. Шериф вытаращил глаза: - Он готов противиться мне! Мне - шерифу... Да за это мало виселицы! За такое колесуют, да за это... Он задохнулся, герцог злобно усмехался. - Назад, - произнес Ланзерот надменно. - Этот человек принес присягу принцессе. А мы ее вассалы. Всякому, кто предъявит на него свои права, по императорскому указу придется скрестить меч со мной, ее вассалом... Бернард бухнул гулко: - Со всеми нами. Он взвесил на ладони огромный топор. Редкий человек смог бы удержать такой даже двумя руками, но этот гигант держал, как прутик. Герцог побледнел, конь под ним слегка попятился. - Что значит... принес присягу? Шериф опасливо отступил. Я сообразил, что теперь уже он чуть ли не нарушитель закона: посягнул на чужое имущество. Его люди попятились, герцог оказался впереди один. Ланзерот сказал с оскорбительной вежливостью: - Так вы готовы, подлый лжец, оружием доказать, что этот человек - ваш? Он поиграл мечом, бросая блики на сразу вытянувшееся и смертельно бледное лицо. Шериф вскинул руки. - Стойте, стойте! Властью, данной мне императором, закон здесь я! Если этот человек принадлежит герцогу, то он должен повиноваться герцогу. Если успел принести присягу вам... - чертовски хитрый ход, признаю, - то мы об этом не знали. Поэтому считаю инцидент исчерпанным! Если только герцог не возжелает отстаивать мечом свои права на какого-то вонючего простолюдина, которых у него и так тысячи. Что, по-моему, излишне. Конь под герцогом попятился, ему передалась дрожь хозяина. Наконец герцог выдавил сквозь зубы: - Нет, я на него не претендую. Его люди поспешно и с облегчением вскочили на коней. Шериф пристально посмотрел на меня, на Лан-зерота, а потом сказал негромко, обращаясь почему-то к принцессе: - Но мне кажется, лучше бы вы этого не делали. Бернард громыхнул: - Почему? - Такие люди приносят много бед, - ответил шериф. - Вы так думаете? - Я шериф потому, что умею разбираться в людях. Он поклонился и отступил. Герцог уже удалялся, спина его была прямая, солнце блестело на металлических латах, но мне почудилось, что герцога окружил странный сумрак. Герцог оглянулся, его взгляд отыскал принцессу. Она вздрогнула и закусила губу. Ланзерот проводил его задумчивым взглядом. Холодное, высокомерное лицо выражало не больше чем вершина снежной горы. Не поворачивая в мою сторону головы, брорил повелительно: - Мы остановимся на привал на опушке леса. Там ручей... наверное, там и заночуем. Но с первыми лучами солнца пыль взовьется под копытами наших коней! Если тебя не будет с нами к этому времени, ты станешь клятвопреступником. А Бернард предупредил: - Много вещей не бери. А красивый воин, который с нежным лицом, сказал удивительным музыкальным голосом: - Вообще ничего не бери. И так тащим... Я попятился. Да, это понятно, теперь мне лучше убраться из этой деревни как можно быстрее. По крайней мере, надо побыть под защитой их мечей и их рыцарской спеси, пока не соображу, что со мной, куда я попал и как выбраться. А в деревне вряд ли отыщешь способ, как выбраться в свой мир. Но и сказать вот так, что иду с ними прямо сейчас, подозрительно. Я чувствовал, что бледнею и краснею попеременно, а то и покрываюсь гусиной кожей. - Я... я только... попрощаюсь, - сказал я. Надо бы припуститься к далеким домикам бегом, но я не знал, какой из них "мой", пошел медленно, потому услышал за спиной брезгливый голос рыцаря: - И ты думаешь, этот простолюдин решится оторвать задницу от своей теплой лежанки? - Нет, - ответил другой голос, тяжелый, с нотками медвежьего рева. - Но мы дали парню шанс. Принцесса, похоже, ничего не сказала. Мне чудилось, что она только сердито сверкнула глазами и потрепала по шее свою красивую лошадку. Рука у принцессы тонкая, нежная, белая, но, похоже, умеющая крепко держать поводья. Солнце уже опустилось за горизонт, на землю легли красные тревожные сумерки. Я все замедлял шаг, домики в один ряд вдоль дороги, а по ту сторону поле, огороды, сады, луг, где пасется огромное стадо коров, мелких и невзрачных. Здесь еще не слыхали о селекции, тем более - о генетике и клонировании... За огромным тусклым сараем я опустился на землю. Справа и слева огромные лопухи, слона можно укрыть. Задумался. Считать, что я отъехал или поплыл, как выражаются любители наркоты, не стоит. У меня такая особенность, что в большинстве случаев я точно знаю, что сплю и вижу сон, что позволяло во сне чинить всяческие непотребства. Обычно я летал и заглядывал в окна, а когда видел молодую женщину, то бросался на нее, зная, что все безнаказанно, стоит лишь проснуться... Но сейчас все реально, четко, зримо. Я в этом мире. Как попал - сдвиг ли в пространстве или же чья-то злая воля сюда перебросила - это другое дело. С этим надо разобраться, но это потом. А пока что надо понять что дальше. Ясно, оставаться здесь нельзя, а защита, которую мне предложили, пусть на время, как раз то, что мне нужно. Похоже, сейчас новолуние, или, как говорила моя бабушка, "месяц нарождается": небо чистое, масса звезд, но луны нет вовсе. Зато звезды заливают мир странным трепещущим светом, а мои глаза уже почти привыкли... Ладно, я насиделся достаточно. Будем считать, что попрощался с плачущей матерью, угрюмо посасывающим трубочку отцом, а младших братьев и сестер будить не стал. И вот сейчас я бесшумно выскользнул из дома, чтобы не увидели соседи, и задами пробираюсь в поле... Пока шел через поле, различал каждую кротовью норку, но едва ступил в лес, чернота скрыла все. Я двигался, выставив перед собой руки, но все равно сучья ухитрялись обогнуть мои растопыренные пальцы и прыгнуть, ткнуть в лицо. Из-за деревьев донесся глухой вой, а я почему-то считал, что в таких благополучных краях последних волков должны бы поистребить. Над головой то и дело проносились темные тени, закрывая звезды. Я вспомнил ту страшную тварь, что гналась за принцессой, плечи сами передернулись, а холодная дрожь пронзила от макушки до пят. Внезапно из темноты голос проревел насмешливо в самое ухо: - Куда прешь? Бери левее. Я узнал грубый голос Бернарда раньше чем в испуге бросился наутек. Тьма со всех сторон, я в отчаянии пялил глаза, наконец из тьмы прозвучал звонкий музыкальный голос: - Дуй прямо. Там костер. Шагов через пять я едва не влетел в россыпь багровых углей, от которых шел сильнейший жар. Дно широкой ямы заполняли пурпурные комья, похожие на рубины с кулак размером, багрово освещали земляные стенки. У костра ни единого человека, все в тени. Неужели не спят? Попробовал сидеть перед ямой с углями, показалось глупо, лег, благо воздух прогретый, а земля сухая и теплая, но сон, понятно, не шел, да я и не звал. Глаза уже привыкли к сумеркам, а тут еще восточный край неба посветлел, из тьмы медленно выступили очертания повозки с огромными колесами почти в рост человека. Кони фыркали и хрустели ветками неподалеку. Еще дальше белело нечто, похожее на клубы плотного тумана. Оттуда пахнуло животным теплом, я рассмотрел крупных рогатых быков. Или волов. Один уже поднялся, медленно поворачивал тяжелую, как башня танка, голову, остальные застыли огромными белесыми валунами. Первым из тьмы появился воин, которого называли Рудольфом. Я ощутил на себе его пристальный взгляд, затем Рудольф ушел в сторону спящих волов, у костра как из-под земли возник Асмер. Он улыбнулся и молча и загадочно исчез. В той стороне стукнули копыта. Я приподнялся на локте, Рудольф пинками поднимал волов. В повозке распахнулся полотняный полог. На землю неловко слез высокий, сутулый, очень худой человек с неопрятными седыми волосами, крупной лысиной. Лицо его показалось мне острым, как лезвие топора, глаза посажены близко к переносице. Нос как клюв, губы тонкие, злые, кожа желтая. Он сразу закашлялся от свежего утреннего воздуха, на губах появилась кровавая пена. Даже в слабом рассвете было видно, что лицо посинело. Но для меня имела значение только его одежда: длинная до земли сутана или ряса, черная, по которой сразу узнаешь попов, неважно какой конфессии. Его острые злые глаза воткнули в меня взгляд с такой силой, что я ощутил покалывание. Я невольно поднялся, он подошел быстрыми шажками, согнутый, похожий на коршуна. - Ты? - сказал он пронзительным голосом. - Это тебя наши недоумки увозят отсюда? Я поклонился. - Им виднее. Он всмотрелся в меня, глаза его расширились. Он побледнел, отступил на шажок. На лице проступила гримаса страха. Оглянулся, будто ища помощи, вскрикнул еще визгливее: - Недоумки! Кого вы пригрели? Подошел Бернард, угрюмо посмотрел на меня, на священника. - Отец Совнарол, если бы не он, то принцесса... гм... Священник заявил громогласно: - Бывает, лучше погибнуть от когтей Тьмы, чем принять от нее руку помощи! Бернард поморщился, но посмотрел на меня вопросительно. Появился Ланзерот, за ним Рудольф. От меня ждали ответа, я переступил с ноги на ногу, жалко улыбнулся, развел руками: - Ну какая из меня Тьма? Священник взвизгнул: - Я вижу!.. Я зрю! Меня не обманешь, прихвостень Сатаны!.) Я зрю за твоей спиной клубы Тьмы, кривляющиеся рожи бесов, слышу их хохот!.. Принюхайтесь, разве не слышите, слепцы, запах серы и адской смолы? Не чувствуете дыхание ада? Бернард и Ланзерот разом перекрестились, а Рудольф еще и пробормотал молитву. Только Асмер смотрел на меня с сочувствием, но помалкивал. И тут снова полог отлетел в сторону, из повозки выпрыгнула легко и красиво принцесса Азаминда. Сердце мое, окаменевшее уже давно, задрожало жалко, встало на задние лапки. Сейчас все женщины стремятся быть еще сексуальнее, сексапильнее, эротичнее, порочнее, откровеннее, натуральнее. Научно-исследовательские институты ломают головы, фабрики и заводы пашут в три смены, создавая эротические мази, духи, дезодоранты, а я смотрел на это воплощение чистоты, грудь моя разорвалась с треском, я чувствовал, как забилось окровавленное сердце, как ему захотелось служить, подчиняться, быть в плену этой чистоты и целомудренности. Она подбежала к нам, лицо раскраснелось, глаза полыхали гневом. - У меня тоже есть чутье! - сказала она резко. - Да, он какой-то странный... Но он пришел нам на помощь, не заботясь о себе. И я не думаю, что это было сделано нарочно, чтобы внедрить в наш отряд... врага! Священник затрясся, глаза полезли из орбит. Назревала ссора, но Бернард воздел обе ладони, широкие, как весла галеры, сказал густым медвежьим голосом: - Мы этого парня возьмем с собой до ближайшего села, куда не дотянутся руки Морвента. Это устроит всех? Священник хрипел в ярости, глаза его испепеляли меня. Ланзерот окинул меня недоброжелательным взором, но не снизошел до брани, повернулся и пошел в сторону коней. Бернард посмотрел ему вслед, сказал торопливо: - Пора запрягать. Мы что-то задержались. Все, даже принцесса, отправились к волам, запрягали и взнуздывали коней. Седлали, затягивали на их брюхах широкие ремни. Я отступил в сторонку, чувствуя себя жалким и ненужным. Я и в турпоходе не научился ставить палатку, ловить рыбу, варить уху, а здесь все суетятся слаженно. Все, как муравьи, делают одно общее важное дело. Неслышно появился Бернард. Буркнул неприветливо: - Возьми одну из запасных лошадей. - Ка... какую? - спросил я, запинаясь. - Да любую, - ответил Бернард. - У наших коней крепкие спины. К счастью, Асмер помог выбрать крепкого гнедого жеребца, спросил, умею ли верхом. В голосе звучала такая насмешка, что я, вспыхнув до корней волос, ответил, что умею, хотя за всю жизнь только дважды взбирался на конские спины. Больше просто не приходилось. Разве что когда в ту единственную поездку в подшефный колхоз купали лошадей, даже устраивали гонки, но то без седла, на мокрых конях, недолго... А сейчас я взобрался на огромного жеребца, сильного, выносливого, это видно сразу, достаточно только взглянуть на сухие жилы, тугие мышцы. В повозку запрягли шесть волов. Ланзерот и Бернард помогали Асмеру и Рудольфу, но потом те остались с телегой, а Ланзерот и Бернард поехали впереди. Принцесса исчезла в повозке. Я подумал, что принцессу могла бы повезти и коза, а шестеро волов - чересчур, но смолчал. В лесу по обе стороны тропки пошли, отступая за спины, спокойные, уверенные в себе деревья, не знающие пожаров и топоров дровосеков. За их спинами белели березки, прижимался к земле темный ельник. Я старался удержаться в седле, присматривался к своим спасителям. Все в железе, тяжелом и неудобном. Правда, только Ланзерот в металле от макушки и до пят, даже на руках не латные рукавицы, а настоящие перчатки, разве что с внутренней стороны тонкая ткань, иначе хотел бы я посмотреть, как он удержит меч, а Бернард и Рудольф всего лишь в панцирях, надежно закрывающих грудь и спины, железо надето поверх кожаных камзолов. Оба в толстых кожаных штанах, таких же чулках из потертой кожи, даже башмаки такого же цвета, словно все из одного куска кожи. И хотя Бернард спас мою шкуру, я его инстинктивно сторонился. У него был вид человека, который на все перед собой смотрит как на препятствие, которое нужно повергнуть, сломать, растоптать, а я, человек эпохи консенсуса, напротив - избегаю конфликтов любой ценой. Ну, не любой, это так говорится, я все же пока не готов по первому окрику встать в известную позу и постараться получить удовольствие, но если появится возможность остаться в стороне, я заранее выберу нишу, втянусь туда и предпочту наблюдать за событиями на экране ящика в виде репортажа из "горячих точек". Асмер и в седле постоянно двигался, оглядывался, улыбался, подмигивал, шевелил бровями, руки его ощупывали пояс, карманы, а на далекий горизонт он посматривал с таким видом, словно и его готовился ощупать, подправить линию, где портит горный хребет, заодно смахнуть с неба неряшливых птиц и по-другому расставить облака. Я напомнил себе, что здесь нет Интернета, где из шести миллиардов двуногих могу для общения выбрать самых совпадающих с моим характером и вкусами, здесь лопай что дают, а не хочешь - подыхай, потому зажал сердце в кулак и заставил коня догнать Бернарда. Тот не обращал на меня внимания - еще бы, я ж простолюдин, а он все-таки воин. Не рыцарь, но один из людей принцессы, а это высокая ступень. Рыцарь в их отряде только один, но Бернард, Асмер, Рудольф едут с достоинством благородных лордов. В то же время сэр Ланзерот не гнушается сам седлать своего коня, осматривать ему копыта. Похоже, вообще не разделяет работу на благородную и простолюдную, если дело касается коня или оружия. Я украдкой всматривался в их посадку, копировал манеру держать поводья левой рукой, чтобы правая оставалась всегда возле рукояти оружия. Меча не дали, даже боевой топор не доверили, но Бернард вручил - кинжал из сырого железа, и я кое-как прицепил его к поясу. Пальцы то и дело сами щупали рифленую головку, и по телу пробегала странная сладкая дрожь. Повозка двигалась, похожая на просторный курятник, поставленный на четыре огромных колеса. Я вообще-то впервые вижу повозку с дощатыми стенками. У нас телеги и подводы... да что там подводы, даже зимние сани - и то открыты при любом морозе, а что уж говорить о телегах! Это иногда в фильмах-вестернах видим фургоны, крытые полотном, похожие на передвижные парники, но там легкая ткань, а здесь чуть ли не прототип ленинского броневика. Настоящий сарай на колесах, даже дверца обычная, сарайная, только ручка деревянная, все-таки железо в этом мире признак роскоши... За повозкой - четверо коней, так называемые заводные. Впереди дорога расширилась, деревья ушли далеко в стороны. Я заставил коня догнать головную группу. Да, с конем освоился, это проще, чем водить машину. Правда, машины у меня нет и не было, но друзья давали покрутить руль, и это получалось. Что еще? Я вообще-то ростом даже ниже среднего, но здесь почему-то чувствую себя почти гигантом. Правда, если учесть, что рыцарские доспехи самых видных ричардов с львиными сердцами налезают сейчас разве что на десятилетних подростков, то понятно, что общая акселерация в последние сто лет сыграла в мою пользу; При всей анемичности я все же покрепче большинства жителей этого мира, не знавших витаминов. И уже начинаю догадываться, что уроки физкультуры в детском садике, в школе и два года армии тоже что-то дают. И тут меня пронзила судорога, а волосы встали дыбом. Да, но по небу тогда неслась чудовищная мышь с кожистыми крыльями метра три в размахе! Ни в каком средневековье не было таких тварей. А ей хоть и удивились, но лишь потому, что не туда залетела или не при той погоде. Какое-то странное средневековье. О нем ничего ни в старых летописях, ни в пыльных манускриптах, ни в пересказах латинских авторов. Я тогда воткнул вилы в брюхо совершенно инстинктивно. Ну как бы бросил палку или камень в бегущую за испуганной девушкой собаку. И так же на рефлексах оглоблей защищал ее... Девушку, а не собаку, от вооруженных всадников. И хотя в своем мире вряд ли рискнул бы задраться даже с одним сопляком, все они обкуренные и нанюханные, ничего не понимают и ничего не страшатся, но здесь все так необычно, что и я, типичный конформист двадцать первого века, вел себя необычно. Вернее, обычно для этого мира. Я решился оторвать руку от повода, пальцы легонько коснулись шеи коня. - Я тебя люблю, - прошептал я на всякий случай. - Ты сильный и красивый. Не конь, мелькнула опасливая мысль, а настоящий зверь. Мышцы перекатываются под гладкой кожей, как валуны, шея толстая, ноги тоже толстые, но все перевито жилами, а грудь широка, как у самого могучего быка. Это для коров в этом мире нет селекции, ведь коровы принадлежат простолюдинам, а вот коней разводят, похоже, в особых конячьих питомниках. Или конятниках. И скрещивают только медалистов с медалистами. Дорожка вилась по лесу, ей спешить некуда, волы тащились неспешно, уверенно, спокойно. Я начал успокаиваться, хотя череп раскалился от попыток уложить все в нужные ниши. Понять ничего не понял, зато постепенно ощутил, что сижу на коне почти так же гордо и с достоинством, как остальные. Правда, конь идет шагом. Ланзерот на лошади держится, словно вбитый в седло столб из серебра, а вот Бернард и Рудольф слегка покачиваются, как моряки на палубе, даже не замечая движения мускулов своих тел. Донесся размеренный голос Бернарда: - И все-таки можно радоваться. Да-да, радоваться... Даже ликовать. - Чему? - спросило красно-рыжее лохматое чудовище по имени Рудольф. - Ты же видишь, под ноги лезет всякая шваль. Рудольф сказал угрюмо: - Пока что. - Пока что, - согласился Бернард. - Потом, конечно, пошлют противников посильнее. Может быть, уже послали. Так что сегодня еще можете спать, как спят в этом сонном королевстве. Но уже завтра надо держать нос по ветру. - Завтра еще рано, - возразил Рудольф. - Ну, послезавтра, - сказал Бернард таким низким голосом, что я ощутил инфразвуковой удар в барабанные перепонки. Глава 4 Деревья ушли за спину, мы выехали на простор. Я даже откинулся в седле. Изумрудно-зеленый мир, иссиня-синий и оранжевый всех оттенков раскинулся во всей первозданной красе: необъятный и сверкающий. Чистый, нетронутый. Такого я никогда не видел в родной Москве, когда пару раз выезжал "на природу" с собутыльниками, и впечатление осталось препоганейшее. В лесах загажено, под кустами целлофановые пакеты, баночки из-под пива, колы, серые клочья газеты, обглоданные кости и вообще всякая дрянь, что способен оставить только человек. И даже когда мы из леса выезжали на так называемый простор, то и там серо и гадко, а огромные ревущие самосвалы вываливают мусор прямо на ровную землю, откуда ветер растаскивает его по всему полю. Я выпрямился, грудь моя жадно хватала чистый, насыщенный запахом степных цветов воздух. Хотя и в лесу воздух удивительно чист, но здесь еще и небо, какого я никогда не видел, и оранжевые облака, заботливо взбитые, вылепленные в золотые замки, горные склоны, застывшие водопады. А там, куда солнечные лучи не достигают, там облака искрятся чистейшим снегом гималайских вершин. Впереди дорога в сотни миль, десятки ночевок в лесу или во встреченных деревнях. В одной из них меня и хотят оставить... Здесь благородные не спрашивают простолюдинов, чего те хотят или на что надеются. Я вздрогнул, блистающая фигура Ланзерота словно бы начинала вырастать в размерах. Меня ткнуло лбом в гриву коня, я поспешно натянул повод. Пальцы тряслись, когда провел ими по лицу. В ушах прозвучал равнодушный голос: - Привал. Больше рыцарь не сказал ни слова, но я услышал все недоговоренное: распрячь коней и волов, накормить и напоить, дать отдохнуть, развести костер и перевести дух самим. Ланзерот властно бросил поводья в мою сторону. Я поймал только потому, что привык ловить банку пива, у нас принято бросать друг другу, а не передавать из рук в руки, чтобы не коснуться пальцами, а то посторонние решат, что мы гомосеки... Блистающая фигура рыцаря и темная масса Бернарда скрылись впереди за деревьями. Асмер развернул полотняный узелок, я с любопытством смотрел на лапоть сухого мха, пару округлых камешков: один светлый, второй потемнее с металлическим отливом. Ас-мер разложил на земле мох, пристроил тончайшие, как папиросная бумага, полоски бересты и только когда взял в руки камешки, я понял, что увижу процесс добывания огня. Камешки сталкивались с сухим щелканьем, как кастаньеты. Асмер наносил удары под углом, словно чиркал спичкой по коробку, и после пятого удара искорки попали в мох, появился слабенький дымок. Асмер пал на колени, смешно оттопырив тощий зад, дул тихо и нежно, а когда дымок повалил гуще, подложил щепочек и уже дул, свирепо раздувая щеки, похожий на бога ветров с географических карт средневековых художников. - Ваше высочество, - сказал он почтительно, обращаясь к принцессе, - костер готов. А я что-нибудь поищу для обеда. Рудольф сказал ревниво: - Я тоже. Посмотрим, кто принесет больше. Принцесса слегка улыбнулась. Мне показалось, что между этими двумя уже давно идет война за первенство. Я торопливо вытер коней пучками травы. Они фыркали и рвались к ручью с холодной водой. Особенно вспотел мой конь, а вот конь Бернарда даже не покрылся испариной, хотя Бернард кажется мне вообще медведеносорогом в непомерно толстых латах. Принцесса торопливо раскладывала на чистых полотенцах хлеб, сыр. Когда я, управившись с конями, подошел к костру, вокруг жаркого огня торчали крепкие рогульки, а принцесса умело подкладывала толстые сучья, готовила угли. Я все пытался заговорить, но язык прилип к гортани. То, что я бросился на помощь ей - само собой, мужчины обязаны защищать женщин, хотя бы в теории, в жизни хрен кто их защищает, они сами кого хошь обидят, но то, что она вступилась за меня, наполняло мою мертвую душу буйным восторгом. Я искал учтивые слова этого мира, она ведь привыкла к благородным словам, но все, что я знал из своего мира, выглядело грубым, неуклюжим, даже просто, если честно, хамским. - Кхм, кхм, - сказал я, прочищая горло, - мы в походе, ваше высочество... К тому же я, по простоте, не знаю, как обращаться. У нас в деревне принцесс не водилось. Она улыбнулась краешком рта, начала поднимать на меня глаза... и вдруг застыла. На бледном прекрасном лице отразился испуг. Я круто развернулся. Девять воинов, все в металлических доспехах, появились, словно из воздуха. Все девять рослые, широкие, а один из них вовсе гигант, темные доспехи на нем матово поблескивают. Я всей кожей ощутил их толщину и неимоверную прочность. У этого воина, я сразу определил его в рыцари, шлем с настоящим забралом, в то время как у остальных на головах цельнокованые, с квадратными прорезями для глаз. На левом локт темного рыцаря - щит, металлический и такой огромный, что им можно бы прикрыть всадника вместе с конем. Рукоять меча болтается справа у пояса, но, когда рыцарь увидел, как я вскочил, - мои движения от смертельной усталости были неуклюжими, - рыцарь неспешно вытащил меч из ножен. Я застыл, не веря глазам своим, не думал даже, что меч может быть таким длинным и пугающим и что его могут обнажить против меня. Принцесса вскрикнула, как раненая птица. В ее тонкой ладони появилась рукоять узкого кинжала. Взгляд, который она бросила на врагов, говорил, что она не попадет живой в руки убийц и насильников. Я беспомощно и интеллигентно осматривался по сторонам, как всякий горожанин в поисках милиции. Чужаки как раз переступили через наше оружие, в их руках уже появились мечи и топоры. И вдруг все застыло. Темный рыцарь сделал еще шаг, но и он остановился. Я проследил за его взглядом, сердце бешено застучало. Из-за дерева быстро вышел Ланзерот, без доспехов, обнаженный до пояса. Мокрые волосы блестели, делая его похожим на селезня, а черты лица стали еще резче, злее. Солнце, играло на могучих мышцах, а грудные пластины показались выкованными из толстой бронзы. В руке он держал странное оружие, похожее на лук, только чересчур крохотное, к тому же целиком из железа, даже тетива блестит металлом. Деревянный - только приклад, похожий на приклад маузера. Острый конец короткой стрелы был нацелен на темного рыцаря. Темный проговорил сильным и резким голосом: - Нам не нужны ваши жизни. - Тогда уходите, - ответил Ланзерот. - Отдайте то, что везете, - ответил рыцарь. - И я, клянусь честью, отпущу вас. - Все знают, - ответил Ланзерот, - чего стоят клятвы Черных рыцарей. Рыцарь выпрямился. Я видел горящие бешенством глаза, красный рот в прорези забрала. Губы шелохнулись, рыцарь явно готовился дать приказ броситься всем разом, и тогда уже ничто не спасет беглецов... Сухо щелкнуло. Раздался металлический удар, словно стрела с железным наконечником ударила в наковальню. Прямо в середине шлема рыцаря появился металлический отросток. От сильного удара металл Прогнулся, из щели брызнули ярко-красные струйки. Рыцарь качнулся, колени подогнулись. Он грохнулся навзничь, ноги дернулись, тело вытянулось и застыло. Восемь воинов стояли недвижимо, мечи в их руках слегка шевелились. Напряженное молчание показалось вечностью. Ланзерот тоже не двигался, так мне чудилось, но, когда я перевел на него взгляд, на дуге крохотного лука поблескивала металлом новая стрела. Воины стояли в нерешительности, как показалось мне, еще несколько минут. Потом один сделал осторожный шаг назад. Другие отступили тоже. Потом еще и еще, так же медленно убрали мечи в ножны. Ланзерот не двигался, а они повернулись и отправились к лесу. Когда все скрылись в чаще, Ланзерот быстро подошел к принцессе. - Вы не ушиблись, ваше высочество? - спросил он озабоченно. - Все хорошо, - ответила она с благодарностью. - Вы очень вовремя, сэр Ланзерот. Она отвернулась от убитого, ибо угли прогорали, надо повесить над ними мясо на прутиках, пятеро голодных мужчин ждут. Я потрясение посмотрел на ее склоненную голову, золотые локоны разметались в беспорядке, только голубая лента не дает им попасть в огонь. Ланзерот выдернул арбалетную стрелу, лицо оставалось таким же холодным и бесстрастным, как и всегда. За его спиной появился Бернард, увидел убитого, присвистнул. - Господи, спаси и сохрани!.. - Уже сохранил, - ответил Ланзерот. - Хвала господу, - сказал Бернард. - Остальные ушли? Я видел много следов. - Конечно, - ответил Ланзерот. - Конечно. Он ушел, я тихонько приблизился к Бернарду. На убитого я тоже старался не смотреть, хотя тот лежал в красивой позе, а доспехи на нем добротные, воистину рыцарские. - Почему ушли? - спросил я шепотом. - Их восемь человек! А наш ближайший топор вон там, за их спинами. Бернард хмыкнул: - Так и не понял? - Нет, - признался я. - Эх ты... Ладно, вот если бы меня и Ланзерота убили, ты бы убежал? Да, хотел было ответить я, конечно, это ж нормально, но посмотрел в его честное солдатское лицо, ответил, как отвечали когда-то дикари, но уже не отвечают в мое просвещенное время: - Как вы можете! Это оскорбление! Бернард смотрел с ласковой насмешкой. - Вот-вот, даже оскорбление... Сам видишь, что когда бы нас убили, ты бы продолжал драться. Может быть, даже злее. Ну, меня жалко, ха-ха, чувство праведной мести... Потому что ты - свободный человек. Тебя держит с нами долг, честь, привязанность, чувство дружбы. А они держат человека и тогда, когда все остальное рухнуло. Понял? Бред, конечно, какой там долг, какая честь, какая вообще привязанность, когда все это химеры и ничего подобного на свете нет вообще, но я уже понимал правила игры, кивнул и сказал: - Это понятно. Но они... другие? - Их держал вместе вовсе не долг, - пояснил он с отвращением, будто держал за лапу толстую жабу. - И не честь. Не знаю, то ли жадность, желание пограбить, то ли еще что... но когда Ланзерот, который все понял сразу, убил их вожака, им уже не надо было подчиняться его приказам. А убивать вас... гм, просто так? Пограбить нечего, видно сразу. А вы с Ланзеротом - двое здоровых лосей, успели бы и голыми руками сломать спины одному-двум. Ланзерот подошел, прислушался. Лицо его было темное, в глазах мелькнул огонек раздражения. - Все не так, - сказал он резко. - Говорю же, этот был колдуном! А когда он умер, чары рассеялись. Без хозяина растерялись... Нет, в церковь не побегут замаливать грехи, как уверяет наш священник, эта падаль не умеет ничего другого, как грабить и насиловать, но теперь будут грабить для себя. А это значит, намного осторожнее. Когда Ланзерот ушел, я тихонько спросил: - А что у него за странный лук? Я таких еще не видел. - Ты многого еще не видел, - буркнул Бернард. - А называется эта штука арбалетом. Очень сложная, правда. Не всякий оружейник может сделать даже простой! То ли дело лук - его можешь сделать сам. Срежь подходящую палку, натяни тетиву... А вот арбалет делают долго, такие умельцы на вес золота. Зато из арбалета даже ребенок может пробить закованного в доспехи рыцаря насквозь. Церковь недавно прокляла арбалеты как оружие дьявола, но их все равно делают. К тому же у Ланзерота арбалет не простой, не простой... Что такое арбалет, я знал. И, как сын своего века, мог бы рассказать им про арбалеты больше, чем они знают сами. Просто не представлял, что арбалеты могут быть такими маленькими. На лазерных дисках энциклопедий и даже в библиотеке Мошкова я видел только обычные, где тетиву натягивают крюком с пояса, или же усложненные, где ее же тянут воротом. Но те арбалеты были величиной с лук кочевника, стреляющего на скаку. - Рыцарь даже не пытался закрыться щитом! Не верил, что Ланзерот выстрелит? Бернард показал головой. - Он видел, что за стрела в канавке арбалета. Я насторожился. - Что-то волшебное? - Нет, - отмахнулся Бернард с полнейшим пренебрежением. - Ничего волшебного! Просто этот арбалет и стрелы ковали гномы. А их стрелы прошибают и щиты, как гнилое полотно. Любые щиты прошибают! Кроме щитов самих гномов. Он пошел снимать с убитого рыцаря доспехи, потом его закопали, а я все еще не мог захлопнуть рот. Гномы? Здесь есть еще и гномы? От свежего холмика земли донесся строгий голос. Священник читал заупокойную молитву. Убитый был христианином, возможно, священник решил дать киллеру какой-то шанс выбрать котел в аду на не самом горячем пламени. Голова моя шла кругом, но потом я решил, что если гномы, то легче объяснить и летающую гарпию... Правда, раз есть гномы и гарпии, то могут быть монстры и покруче. Доспехи с убитого Бернард нашел слишком легкими, непрочными, в доказательство порубил их громадным топором, как тонкую жесть. Но меч взял, осмотрел, хотел отдать мне. Воспротивился Ланзерот, меч - оружие рыцарей, а простолюдину надлежит драться топором, пикой, кинжалами и другими видами простого оружия. Бернард возразил, что в бою каждый хватает то, что под рукой, Ланзерот на это заметил, что они не в бою, на что Бернард сказал многозначительно, что зато в походе, особом походе, а господь не будет в обиде, если они пропустят вечернюю мессу или опоздают к причастию. Завязался длинный спор, оба ссылались на обычаи, авторитеты, писаные и неписаные законы. Я уже ничего не понимал, потихоньку отстал - стыдно подслушивать, но чувство благодарности к Бернарду укрепилось. Я все еще пребывал словно в волшебном сне, временами чудесном, временами дурном. Осмелев, приподнимался на стременах, готовый взлететь, как летал во сне, порхать и кувыркаться в воздухе, визжать от счастья дурным голосом. Остаток дня ехали без всяких приключений, но теперь Ланзерот старался не удаляться далеко от повозки. Да и Бернард с его громадным топором держался поблизости, хотя ехали по тихой, мирной земле. Здесь, как они уже напоминали друг другу, явно успокаивая, еще в древности истребили не только нечисть, но даже волков, что раньше таскали овец прямо из сараев. Солнце клонилось к закату. Ланзерот вскинул руку конь под ним взыграл и резво пошел в сторону. Когда отряд догнал Ланзерота, рыцарь был уже на земле. Он ослабил подпругу и, хотя рядом протекал ручей, взял коня под уздцы и повел вокруг поляны, чтобы конь успел остыть. Здесь, под сенью деревьев, у ручья, и был первый для меня в этом мире полноценный привал, ночевка вне надежных стен дома. Ланзерот расседлал коня, к морде привязал торбу с овсом и принялся разводить костер. Мужчины торопливо собирали сучья. Бернард разжег огонь по-прежнему в углублении, а ветки в пламя бросал только абсолютно сухие, что давали жар, но дыма от них не было. Принцесса хлопотала у костра, разделывала убитого зайца, как простая крестьянка. Я помогал ей неуклюже, брезгливо морщился от еще теплых внутренностей, двумя пальчиками брал окровавленные куски мяса и все не мог заставить себя двигаться уверенно, размашисто. Пару раз поймал на себе заинтересованные взгляды Рудольфа и Асмера. Рудольф помалкивал, а Асмер вдруг спросил: - А что ты делал в своем селе? - Сено косил, - ответил я. Спохватился, добавил поспешно: - Все, что велели старшие. - Ну-ну, - сказал он. - А что велели? - Да всякое, - ответил я. - Я делал все. - Но больше любил подраться? - переспросил он с интересом. - Да нет, - пробормотал я. - Да не стесняйся, - сказал он покровительственно. - Это там в селе худо, а здесь только приветствуется. Покажешь себя - определят не коров пасти, а дадут топор и щит! - Благодарю, - пробормотал я. - Я ж только и мечтал... чтобы топор, значится, и щит... Все тело болело, ныло, страдало. Если даже на комфортном сиденье автомобиля ухитряешься за долгую поездку отсидеть задницу, то на этом костлявом коне мой зад за двенадцать часов езды превратился в сплошной синяк. Мужчины осматривали оружие, точили, ремонтировали доспехи, разговаривали, а я отполз от костра, ночь теплая, даже душная, как перед грозой, скорчился, подтянув колени к подбородку, и почти сразу провалился в крепчайший сон. От костра к ногам докатывались теплые волны. Я даже во сне ощутил, как все мои мышцы расслабились, кровь пошла свободнее по пережатым во время езды верхом венам и капиллярам. Я плавал в волнах теплого тумана, а когда увидел на себе великолепные рыцарские доспехи, даже лучше, чем у Ланзерота, то ничуть тому не удивился, ибо это сон... Дитя грамотного века, уже знаю, что во сне центр удивления в мозгу отключен, мы можем бояться или радоваться, но никогда и ничему не удивляемся, как и другие, гады, не удивляются, что я вот, крепко сжимая шершавую руко-.ять доверенного мне ножа, поднялся над землей, словно воздушный шарик. Земля ушла вниз, я ощутил, что уже лечу - так часто взмывал в детстве, да и не только в детстве, эти легкие приятные сны посещали чуть ли не каждую ночь, когда я носился над спящим городом, заглядывал в окна многоэтажек, перепрыгивал с одного небоскреба на другой... Костер удалился, превратившись в багровую точку среди сплошной темноты. Лунный свет выхватывал только верхушки деревьев, да вдалеке серебрились заснеженные пики гор. Я завис в воздухе, запоминая место стоянки, так запоминают пчелы и осы, я сам видел их воздушную хореографию, запомнил, где восток, где запад, повернулся в сторону гор и полетел над лесом, поднимаясь по дуге все выше и выше. Вот миновал лес, широкую полосу степи, еще один лес, холмы, почти у самого горизонта показалась россыпь багровых точек. Я направил полет в ту сторону, вскоре обнаружил множество костров. Бородатые солдаты сидели у огня: кто подкладывал веточки, кто точил оружие, но большинство спали, и багровые блики делали их хмурые лица еще злее. Два десятка палаток для военачальников сгрудились в середке лагеря. Полог каждой освещает трепещущее пламя костра, стража коротала время за игрой в кости. Я пролетел незамеченным над всем лагерем, тревожное чувство стиснуло грудь. Я судорожно вздохнул, однако ощущение, что чья-то холодная рука проникла в мою призрачную грудь и пытается ухватить сердце, кольнуло, как острием ножа. Я судорожно рванулся вверх, круто повернул и понесся в сторону гор. Я летел над темной, как грех, землей, и сердце сжималось от горечи: насколько же велика и обильна! Но едва в этой безбрежной пустыне встречаются люди, то, вместо того чтобы броситься друг другу в объятия, хватаются за оружие. Дальше к западу огни костров встречались чаще. Однажды я наткнулся на целое войско, что расположилось вокруг каменного города-крепости. Мне почудилось, что только ночь прервала сражение, а с утра начнут снова, но снизился и увидел, что в самом городе все выжжено, усыпано пеплом, остались только каменные строения, да и те черны от копоти. А весь ров вокруг города заполнен телами убитых. Я пролетел вдоль рва, здесь только женщины, дети и старики. Их явно согнали сюда, а потом убили. Мужчины погибли раньше, защищая стены, сражаясь у проломов стен, на обломках разбитых тараном ворот. А войско, что стоит у стен, лишь отдыхает перед наступлением на очередной город. Еще через час быстрого лета я увидел в ночи зарево пожара. Там горел город, и, приблизившись, я рассмотрел, как на стены карабкаются вооруженные люди, врываются в проломы, убивая израненных защитников, а тяжелые осадные баллисты продолжают швырять на город горшки с горящей смолой.Кое-где мужчины, сбившись в кучки, отчаянно защищались, их убивали издали стрелами, а другие захватчики уже врывались в дома, вытаскивали за волосы плачущих женщин, тут же на улице срывали одежду, насиловали, избивали и затем либо убивали, либо гнали в толпу пленных. Я отчаянно пытался увидеть разницу между защитниками и нападавшими, но все одеты одинаково, крики одних и других звучат на одном и том же языке. Отчаявшись, я полетел дальше, дальше, пока полная луна не зависла над самой серединой мира. Звезды все так же безмятежно смотрели на мир с высоты, но холодок страха коснулся моего бесплотного тела. Почудилось, что если не успею вернуться до рассвета, то просто погибну. И что вообще этот полет - почему-то очень опасный полет... Я замедлил движение, собирался было повернуть, но впереди на фоне темного неба возникло черное пятно, абсолютно черное, зловеще черное, и душа моя съежилась от ужаса и забилась в уголок моего призрачного тела. Пятно быстро разрослось, в воздухе повис огромный воин в рогатом шлеме. Лицо мертвенно-белое, как лунный свет, но глаза вспыхнули, как два горящих угля под порывом ветра. Мне почудилось, что из глазниц посыпались шипящие искры. Воин в тяжелых доспехах, за ним по ветру развевался, как крылья гигантской летучей мыши, черный плащ с блестящими застежками. - Смертный!.. - громыхнул воин. Голос его был ужасен, так могла бы заговорить каменная гора. - Ты посмел... ты посмел вторгнуться в мои владения? Я попятился, но черный воин без усилий держался на том же расстоянии, словно нас связали незримые нити. Я пролепетал: - Я ничего не нарушил... И никого не трогал... Воин прорычал: - И ты думаешь, это тебя спасет? Он потащил из ножен огромный меч. Я смотрел как завороженный. На бледном лезвии засверкали голубоватые искры. Воин взмахнул мечом. Я видел, что этот призрачный меч сейчас рассечет меня, такого же призрачного, но это будет смерть и тому, не призрачному, что скорчился возле костра... Я вскрикнул, пальцы сорвали с пояса кинжал, метнулся вперед и всадил острие под левое ребро врага. Над головой раздался страшный рев. На меня обрушилась неимоверная тяжесть, с огромной скоростью повлекла вниз, к темной земле. Ветер засвистел в ушах. - Я закричал в смертельном страхе, но не проснулся, сумел вывернуться, взмыл вверх, успев увидеть, как мимо пронеслась вниз и осталась там вершинка сосны. От темной земли донесся глухой удар. Я поднимался выше, грудь жадно хватала воздух. Руки кое-как попали дрожащим кинжалом в ножны, я с трудом сообразил, откуда я прилетел, и метнулся изо всех сил. Восточный край неба начал сереть, на земле появилась и разрослась багровая искорка. Бернард у костра, подсвеченное снизу багровым пламенем лицо выглядит жутко. Я успел увидеть, как он поднял голову, посмотрел на восток, прямо сквозь меня, расправил плечи. Свое тело я заметил в двух шагах от костра, жалко скорчившееся, ноги поджаты, край одеяла натянут на голову. Я успел даже увидеть, как Бернард грубо пнул мое недвижимое тело. - Вставай!.. Пора. Я на скорости влетел в свою массу костей и плоти, ударился больно и тут же ощутил безмерную тяжесть, боль в суставах и мышцах, а голову вообще как будто наполнили горячим свинцом. Когда поднял веки, такие тяжелые, глаза сперва смотрели вообще невидяще, потом на красном фоне горящего костра вырисовалась громадная фигура великана со зверским лицом. Я поспешно поднялся на локте, заставил себя сесть и стряхнуть остатки сна. Великан оказался не таким уж огромным, это всего лишь Бернард. - В твои годы мне хватало часа, - прорычал он, - чтобы выспаться. Я сказал виновато: - Прости, я проспал свое дежурство... Бернард сразу же отмахнулся: - Ладно, не благодари. Мне все равно не спалось. Но теперь седлай коней. Перекусим на ходу, отсюда надо уходить. С языка едва не сорвалось, что вблизи я не увидел опасности, потом вспомнил, что это всего лишь сон. Глава 5 Перед тем как сесть на коней, все встали на колени, молились. Даже принцесса грациозно опустилась рядом со священником, глаза долу, лицо стало строгим и сосредоточенным. Я тоже встал на колени и беззвучно шевелил губами. Молитв я не знал, да их сейчас даже попы не знают, прислушивался к Бернарду, старый рубака ближе всех, старался запомнить на всякий случай. Вообще-то, никто из этих воинов не просит сокрушить врагов впереди или расчистить дорогу - молитва смахивает скорее на обряд самовнушения, ибо каждый просит укрепить его дух, дать силы для бестрепетности, не дать устрашиться Зла. Есть бог или нет, но после такого обряда аутосуггестии любой атеист ощутит себя сильнее. Да, такая молитва не унижает, это, скорее, психиатрия, а не молитва. Я старался запомнить побольше слов и формул, хоть память у меня, естественно, как у любого, кто для легкости пользуется калькуляторами и прочими облегчальниками жизни, дырявая. А потом снова проклятое седло, ноги разведены в стороны так, что я ощутил себя князем Игорем в последний час его жизни. Вообще не понимаю, почему двигаемся настолько осторожно. Ланзерот и его воины старались не исчезать из виду, но все же уезжали далеко вперед и в стороны, рыскали, предупреждали о возможной опасности. Повозка тащилась медленно, тяжело хотя шестеро крупных волов выглядят молодыми и крепкими. День прошел без приключений, остановились задолго до-ночи, тщательно устроились, а костер снова поместили в глубокую яму, чтобы в темноте никто не заметил издали искорку огня. Бернард отмахивался от расспросов, наконец пробурчал: - Тебе просто не понять... Ты когда был в церкви последний раз? Я подумал, что в церкви вообще был только один раз, когда друзья затащили показать это отгроханное безобразие - храм Христа Спасителя, шедевр безвкусицы прошлого, рекорд по дурости и тупости нынешних правителей страны. Мы тогда походили по этому расписанному каменному амбару, поязвили, поязвили... - Да дело не в посещении церкви, - ответил я дипломатично. - Церковь должна быть из ребер, а не камней или мрамора. Бернард воин, морда даже не ящиком, скорее - каменный блок из Баальбекской долины, но глаза блеснули остро, понимающе. - Ну-ну, - прорычал он, - а когда был в самом храме, то как туда попал? Забежал от дождя?.. Или от собак прятался? Я развел руками. Я простолюдин, потому даже спорить должен смиренно, ведь со мной говорит воин, а воин на пару ступенек выше, ведь здесь различия в табели о рангах блюдутся очень строго. - Я ж говорю, - сказал я, стараясь, чтобы голос прозвучал смиренно, - главное - иметь бога в сердце. - Знаешь, что везем? - Понятия не имею. - Мощи святого Тертуллиана! Я запнулся. Насколько я слышал краем уха, Тертуллиан - один из отцов церкви. Один из тех, кто создавал само христианство. Только неграмотные старушки полагают, что Иисус что-то сделал для религии, на самом же деле он изрек пару прекрасных и совершенно нелепых и нежизненных сентенций вроде того, что подставь щеку ударившему или возлюби врага, он не оставил ни одного пророчества или хотя бы строчки из "своего" учения, это все сделали его именем энергичные ребята, которых и назвали отцами церкви. Одним из этих горячих и умных деятелей был Тертуллиан. А Ланзерот, Бернард и принцесса каким-то образом выкопали или где-то украли его кости, и вот теперь мощи Тертуллиана двигаются на новое место жительства. Вот вроде как демократы, что добились перезахоронения Ленина. Бернард смотрел не просто очень серьезно, а торжественно, выпрямился и благочестиво перекрестился. Я на всякий случай тоже с осторожностью перекрестился, тщательно копируя его движения, ибо помню из истории, что запорожские казаки предлагали всякому встречному перекреститься, и если тот крестился не в ту сторону, то с радостным воплем: "Католик!" рубили на месте. Похоже, я перекрестился верно, топор Бернарда остался на месте. Серые глаза смотрели пристально, чего-то ожидая, и я сказал: - А-а-а... А я думал... - Что думал? - Ну... думал, что это везете... Ну, такое тяжелое?.. Бернард с отвращением смотрел, как я барахтаюсь в словах, не зная, что сказать, ибо сказать что-то надо, но сказать на самом деле нечего. - Дурак ты, братец, - произнес он с чувством. - Что, в благополучном мире все такие?.. Давно у вас не был, отвык. Я возразил, оправдываясь: - Я полагал, что вы везете что-нибудь... Ну, что-то более... - Более что? - Более подходящее, - ответил я. - Если бы вы приехали... скажем, за оружием - тогда все понятно! Вы ж там воюете, значит, оружие покупать в самый раз. Острые мечи, тяжелые топоры, крепкие доспехи. Здесь могут сделать что угодно, а у вас там, наверное, и оружейников нет, одни кузнецы. А кузнец хороший меч не скует, даже я знаю. Кузнецы куют мечи простые... Я говорил торопливо, убеждающе, но сам чувствовал, что это не звучит убедительно. Бернард кивал, потом спросил неожиданно: - Значит, святые мощи не могут быть чем-то важным? Я пожал плечами. - Разве что для священников. Но войны ведутся мечами. - Ошибаешься, - обронил Бернард. - Почему? - Просто ошибаешься, - ответил Бернард. - Так объясни. - Долго, - буркнул Бернард. - Такие вещи объяснить трудно, надо понимать самому. Он толкнул коня, тот пошел боком в сторону повозки. Священник почти не показывался из-за полога, что и понятно, как же - приобщается к святости. Прямо напитывается ею. День и ночь стучит лбом перед мощами, вот-вот днище пробьет. Правда, повозка на влажной земле увязала чуть ли не по оси. Рудольф и Асмер часто слезали, хватались за колеса. Я тоже, хотя мне никто не говорил, но это само собой разумелось, я ж простолюдин, потому я молча хватался за колеса, тащил, волок, подталкивал повозку сзади. Бернард и Ланзерот озабоченно поглядывали на следы. Я слышал, как Бернард сказал негромко: - Думаешь, поймут? - Эти следы надолго, - ответил Ланзерот холод-н0 - Даже если завтра пойдет дождь, все равно... Они проехали дальше, Бернард остро посмотрел в мою сторону, я поспешно опустил глаза. Бабушке своей рассказывайте, что везете одни только мощи. Даже если Тертуллиан был великаном и кости занимают всю повозку, то и тогда колеса не оставят такой глубокий след. Разве что кости железные. И гроб из литого чугуна. Я догнал Рудольфа, поинтересовался тихонько: - Вы все такие... славные рыцари! Вот только... Он улыбнулся на похвалу, даже не поправил, что рыцарь в отряде только один, кивнул с видом обожравшегося медом медведя. - Что тебя беспокоит? - Вы четверо, понятно. Как я попал к вам - тоже знаю. Но почему... принцесса? Священник? Он хохотнул. - Думаешь, везем выдавать ее замуж? Со своим священником? - Н-нет, - ответил я скомканно, подумал, что мне такая мысль почему-то неприятна. - Просто не понял... Он ухмыльнулся: - А кто бы нам вот так просто отдал мощи святого человека? Даже если принцесса с нами?.. Нет, наш Совнарол неделю уламывал тамошних церковников! Не хотели отдавать, не хотели... - Но как отдали? - Наше королевство в опасности, - ответил он, улыбка исчезла, голос посуровел. - И там, наконец, поняли... Не нас пожалели. Сообразили, что Тьма и силы дьявола придут и по их шкуры. А нам надо успеть привезти, тогда на защиту мощей поднимутся все окрестные бароны! Сейчас они отсиживаются в своих замках. Дурачье, надеются, что беда минует... Брови сшиблись, глаза стали злыми. Я ощутил, что пора потихоньку в сторону, но не утерпел, спросил напоследок: - Неужели и принцесса... за мощами? - Нет, - ответил он совсем недружелюбно. - У нашего короля, благородного Шарлегайла, погиб единственный сын... Сам король плох. Трон опустеет, начнутся свары. Дочь Шарлегайла, принцесса Азаминда, росла в Срединных королевствах, что-то там изучала. Мы призвали ее, и ее высочество изволила согласиться срочно прибыть к отцу. А монастырь Святого Тертул-лиана был там, в Срединных... Он пустил коня вперед, я благоразумно отстал. Господь не позволяет твориться чудесам, вспомнил я каноны христианства. Когда где-то сообщают, что какая-то икона излечивает больных или плачет кровавыми слезами, это всего лишь происки дьявола. Господь есть дух, он не вмешивается в дела житейские. Так что кости праведника не могут нести в себе ничего необычного, в них нет той силы, которую им приписывает простонародье, что так и не отошло от язычества, они ничем не смогут наделить тех, кто их защищает или целует гроб, где они лежат. С другой стороны, если их привезти в город, то он как бы отметится особой благодатью. Дух защитников взыграет, как боевой конь при звуке боевой трубы, а Сатана будет посрамлен. И под знамя короля, в церкви которого святые мощи, начнут стекаться даже те, кто сейчас прячется по лесам. Внезапно солнце померкло. Я пошатнулся в седле, почудилось, что наступило полное затмение. Лазурная голубизна жалко померкла, стушевалась, небосвод залила жуткая чернота, и лишь долгие мгновения спустя проступил немыслимо яркий звездный рой. У меня остановилось сердце: голову под топор, но с Земли такого не увидеть! Звездный рой понесся на меня, завертелись галактики. Я беззвучно ахнул, и тут же все исчезло. Мир снова был залит солнцем, конь шел ровным шагом. Колыхалась трава, над вершинками стеблей порхали неуклюжие бабочки и проносились стремительные стрекозы. Но сердце еще сжималось в страхе и непонятной муке, прикоснувшись к чему-то огромному, непостижимому, нечеловеческому. Ланзерот подождал, когда мы подъехали ближе. Высокомерное лицо оставалось ровным и бесстрастным, тем страшнее прозвучало: - Справа в нашу сторону двигаются человек пятнадцать... Слева - восемь конных. Полагаю, одна из птиц над нашими головами не совсем... птица. Бернарду, чтобы посмотреть на небо, надо ложиться на спину. Он не повел и бровью. Асмер быстро обшарил взглядом небо, сказал с жалостью: - Уже улетела. - Сделала свое дело, - буркнул Бернард. - Я бы попытался достать, - сказал Асмер звонким, нежным голосом. - Я тут новую тетиву поставил. Бернард взялся за рукоять топора, рявкнул: - Двенадцать с одной стороны, да еще пешие? И всего восемь с другой? Рудольф сказал возбужденно: - Надо ударить им навстречу! Сомнем, как... К тому же они не ждут. Уверены, что догоняют убегающих... Ланзерот, бледный и аристократически красивый, сказал холодным металлическим голосом, будто стучал себя кончиком меча по железной груди: - Но мы в самом деле убегаем! Во имя господа запомните, мы - убегаем! Я ощутил почти жалость к блестящему рыцарю. Эти люди, порождение Приграничных Королевств, не только не знали страха... нет, страх они как раз знали, но страх им не холодил тело, а напротив, вбрасывал море адреналина в кровь, наливал мышцы силой, а мозг заставлял работать в ускоренном режиме. И сейчас все оскалили зубы, рычат, глаза налились кровью, а в руках смертоносные топоры. Священник выскочил из повозки, закричал: - Именем господа!.. Святые мощи!.. Бернард первый совладал с приступом бешенства, соскочил на землю, бросился к повозке и ухватился за колесо. Мы гнали повозку почти на рысях. Я не думал, что рыцари могут бегать в доспехах, но они еще и помогали тянуть повозку, и все это с такой силой, что повозка не шла, а летела. Я тоже крутил колеса, если она пыталась застрять, а в остальное время бежал следом, упираясь руками. Принцесса пересела на одну из запасных лошадей, у нее была любимая, почти красная, с огненной гривой и рассыпающим искры хвостом, и теперь принцесса то и дело проносилась мимо, раскрасневшаяся, глаза возбужденно горят, в руках арбалет, настоящий, не такой игрушечный, как у Ланзерота. В такие минуты я начинал толкать повозку так, что она едва не давила бегущих впереди волов. Ланзерот носился, как коршун, кругами, частый стук копыт его коня грохотал в моей голове, как камнепад. К счастью, небо затянули серые тучи, потом они потемнели, нависли едва не над самыми головами. Птицы попрятались, начал накрапывать мелкий, гадкий, совсем не летний дождик. Впереди разрастался лес. Мы смотрели с надеждой, блестящая фигура в доспехах нырнула под зеленые ветки, надолго исчезла. Бернард тащил и толкал повозку рядом со мной, он первый вскрикнул: - Там пусто! Прекрасно... В голове уже не камнепад, а ядерные взрывы. Задыхаясь от жары, я кое-как сообразил, что нахлынувшая со всех сторон тьма - не тьма, а сумерки леса, мы уже под сенью, а сень - это сомкнутые над головой в несколько этажей зеленые кроны разбросавших во все стороны ветви деревьев. Ветви переплелись, сверху не то что не углядеть, но и сбрось с неба камень, он пробьет пару слоев ветвей, потом неизбежно зависнет в этом зеленом плотном месиве. Повозка остановилась под кроной могучего дуба. Рудольф и Асмер распрягли волов, Бернард принялся разводить костер. Дождик усилился, мы слышали, как наверху шелестит, будто сто мириадов крупных муравьев вылезло из муравейников и стрижет листья, но земля сухая, ни одной капли не удалось пробиться через многослойный зеленый панцирь. Мокрые от собственного пота, мы едва сумели пообедать, на что ушли последние ломти хлеба и сыра. Ланзерот пообещал подстрелить оленя, кабана или хотя бы зайца. Бернард проворчал, что до этого еще нужно дожить. Хотя летние ночи коротки, но на этих землях уже нет твердой власти короля Алексиса, а шайки сил Тьмы забираются и гораздо дальше этих земель. Я содрогнулся, вспомнив ту жуткую тварь, которую убил. Бернард бросил короткий взгляд: - Сильно озяб? Это от усталости. Поспи, ты трудился, как никто другой. - Спасибо, - прошептал я. В самом деле чувствовал, что мясо сползает с костей, а суставы распухли, как у старика, и жутко ноют. Голова коснулась седла, и почти сразу же я увидел сон. Даже не сон, а смесь обрывков сна, когда над головой то грохочет голос огромного существа, что-то предрекает, повелевает, а я, как муравей, прячусь под листком, то без всякого перехода скачу на коне через реку по мелководью, то лежу у костра, а некто темный, пряча лицо в тени, неслышно скользит мимо с кинжалом в руке... Я порывался крикнуть, поднять всех на ноги, но язык прилип к гортани. Пытался ухватить неизвестного за руку с ножом, но тело не слушалось. А тот, пряча лицо, наклонялся над каждым, выбирая, с кого начать резню. Я чувствовал, что знаю, кто это, догадываюсь, но все же увидеть бы лицо... Проснулся среди ночи с бешено колотящимся сердцем. Над головой страшное звездное небо, от ямы с багровыми углями поднимается горячий сухой воздух. В тишине слышно, как фыркнул конь, вздохнул. Я опустил голову, но сон так и не вернулся. А я до утра мучительно пытался вспомнить, кого напомнили движения неизвестного. Не подсказка ли раскрепощенного подсознания, что среди нас в самом деле враг? На рассвете быстрый подъем, молитва, короткий завтрак - и снова изредка помукивающие волы покорно тянут повозку, а мы едем по сторонам, бдим в готовности к схваткам. За долгий переход солнце накалило спину, будто висит надо мной в двух-трех метрах. Затылок уже как сковородка на газовой горелке, пот стекал по шее такими струями, будто меня поливали из лейки. Плечи и спина зудели, словно их грызли большие красные муравьи. Далеко впереди маячила прямая спина Ланзеро-та, он на своем белом коне двигался через раскаленный полдень, как сверкающая глыба льда. Я воровато огляделся по сторонам, руки сами торопливо взъерошили мокрые волосы. Даже при полном безветрии чувствуешь себя легче. Вкрадчивый голос сразу начал нашептывать, что хорошо бы снять и эту грубую рубаху из толстой, как мешковина, ткани, еще лучше бы ехать обнаженным до пояса, а то и вовсе плюнуть на все и лечь в холодке. Вот там под дубами что-то блеснуло, явно ручеек с холоднющей водой, а мы, дети, раскрепощенные от всего, привыкли себе ни в чем не отказывать. Я вздохнул, привстал в стременах, осмотрел окрестности. Не пристало воину Христа, как здесь говорят высоким штилем, слушать шепот мелкого беса. Поддаться желаниям - услужить силам Тьмы, пусть в малом. Падение начинается с крохотного шажка... и все такое. А я, хоть и простолюдин, но тоже воин Христа, ибо в этом мире все воины, время такое. Дивно, что еще не встретили ни одного грандиозного костра с вопящей на нем ведьмой. По школьному учебнику, их сжигали на каждом шагу пачками. Зной доводил до исступления, но я, дитя все-таки более стойкого века, нашел спасительную лазейку в собственной гордости. Не гордыне, а гордости: не поддамся слабости, буду делать и поступать так, как надлежит человеку третьего тысячелетия, который если сам не истязал себя в лагерях по выживанию, то хотя бы видел это в фильмах, а это уже что-то: тем ребятам Приходилось намного хуже, чем здешним рыцарям. Я заметил, что Бернард дважды украдкой оглядывался, делая вид, что озирает окрестности, однажды поймал внимательный взгляд Рудольфа. Не знаю, что обо мне думают и думают ли вообще, но я не выпаду на их глазах из седла, буду делать "как надо", а не "как хочется", что свойственно простым людям здешнего мира и всему человечеству в моем. Волы тащат повозку тяжело, с натугой. От усталости хвосты едва подергиваются, нет сил шлепать обнаглевших слепней. Все заметно устали, даже принцесса не показывается из повозки. Только Ланзерот все такой же ровный, надменный, с холодным бесстрастным лицом и отвратительно выдвинутой нижней челюстью. Я подумал ревниво, что рыцарь всегда помнит, что он один из самых знатнейших, на него смотрят, с него берут пример. Что простительно простолюдину или даже сойдет простому рыцарю, для него, Ланзерота, это тяжелый удар по чести и достоинству. Так что ему нельзя расслабляться, балдеть, оттягиваться. Вообще-то жуткая жизнь... если не предположить совсем уж дикое, что ему как раз и нравится вот это напряжение, что в этом и есть для него самый кайф, в этом его личный балд еж и расслабление. Но я слежу за ним украдкой и вижу, что Ланзерот просто не показывает виду, что его тревожит эта зеленая равнина, эти редкие рощи могучих деревьев. Издали вся долина ровная, как обеденный стол, но на самом деле - масса заросших травой и кустарником старых оврагов и балок. Там можно прятать целое войско. Не заметишь, пока твой конь не наступит на пальцы затаившемуся воину. Впереди трава чуть колыхнулась, рука Ланзерота дернулась к арбалету. Он обернулся, вскинул руку. Я обратил внимание, что рыцарь сжал кулак. Бернард тут же начал слезать с коня. Наш блистательный рыцарь подал знак взять коней под уздцы. - Здесь должна быть деревня, - сказал Бернард хмуро. - Подумать только, всего лишь три года назад я проезжал здесь по улице, полной народу. Я огляделся. Да, здесь когда-то жили, вон камни очагов, но жесткая трава уже пробилась даже из трещин утоптанных тропинок, на месте бывших огородов бурно разрастаются колючие кусты, а там, где был сад, жестоко вырубленный неизвестной силой, яблоньки и груши поднимаются уже дикие. Плоды будут мелкие и горькие. - Но место хорошее, - заметил Бернард. - Привал, - коротко распорядился Ланзерот. Волы втащили повозку в тень огромного дуба. Дуб гигантский, картинный, в три обхвата, удался высокий, хоть и на просторе, а уж ветки раскинул так, что под ними разместятся десять таких отрядов, как наш. И от жары, и от дождя спасет. Земля утоптанная, чистая от травы. Явно здесь на сваленных бревнах сидели старики и молодые, устраивали колхозные собрания, проводили народные гулянья, кулачные бои и божьи суды, жгли под лузганье семечек колдунов и ведьм. Я слез с коня, топтался на месте, не зная, что делать. Ланзерот подвел к Бернарду в поводу уже расседланного коня. Шлем рыцарь снял, ветер с трудом шевелил взмокшие, слипшиеся волосы. - Не то беда, - сказал он резко, - что деревню сожгли!.. И что жителей убили или увели... Хуже то, что здесь никто не селится. Вообще-то мне, как человеку, признающему все права личности и сверхценности человеческой жизни, возненавидеть бы рыцаря за такую жестокость и равнодушие к убитым, но с другой стороны - людей на планете уже столько, что как-то не жалко, если пару сел или даже городов слизнет вулкан или землетрясение. А Ланзерота тревожит более важное. Если не селятся, значит, здесь уже опасно. И не просто для нас, везущих мощи святого Тертуллиана, такой опасностью этот блистающий герой с выпяченной челюстью пренебрегает, к тому же всегда готов умереть с мечом в руке, а опасно вообще для края, для этого королевства. Похоже, эти земли все больше попадают под власть или влияние сил Тьмы. А добрым христианам, как вот ему, Бернарду - и особенно принцессе! - здесь не выжить. Ланзерот вытер лоб платком, только у него отыскался платок, шлем беспечно блестел на луке седла. Бернард расцепил пряжку плаща, хотел забросить на седло, но решил, что коню сейчас и собственные уши в тяжесть, швырнул на растопыренный куст. Там затрещало, куст осел, жалуясь. Ланзерот кивнул вправо: - Пройдусь до конца рощи. - Да там подходы паршивые, - сказал Бернард. - Завалы, камни... - Это для коней паршивые, - ответил Ланзерот. - А человек - такая тварь... - Не опоздай к ужину, - ответил Бернард. - Когда ты у котла, - отмахнулся Ланзерот, - всегда оказывается, что я опоздал на сутки. Рудольф и Асмер быстро набрали сучьев для костра, принцесса начала выбивать огонь. Я подивился, - полагал в наивности по прошлому разу, что это делают только мужчины, хотел предложить свои услуги, не женское дело бить тяжелым кресалом по огниву, но вовремя вспомнил, что с моим гуманитарным образованием только в прометеи, ушел к ручью и с наслаждением влез в ледяную воду. Почудилось, что струи вскипели вокруг потных, раскаленных ног. Глубина всего до колен, я лег, ухватившись за камни, чтобы не сносило, тут же появились мелкие рыбки, стали жадно пощипывать кожу, срывая лохмотья, драгоценные крупинки соли. От наслаждения я даже закрыл глаза. Но когда, продрогнув, начал вылезать из ручья, в десятке шагов из-за деревьев вышли мужчины. Шестеро, бородатые, с угрюмыми, злыми лицами. Они не спешили, не бросились, просто начали сразу расходиться в стороны, охватывая полукругом. Сердце мое затрепыхалось, как рыба на разделочном столе. Ланзерот ушел осматривать рощу, Асмер и Рудольф на охоте. Принцесса и священник в повозке, здесь только мы с Бернардом. Но и Бернард снял доспехи, оружие. А у них за поясами ножи, в руках зловещего вида топоры. У одного из-за спины выглядывают лук и оперенные концы стрел. Передний из незнакомцев сказал почти дружелюбно: - У вас, я вижу, что-то есть пожрать?.. Отойдите от мешков. Разденьтесь и уходите. Мы не тронем. Бернард ответил угрюмо: - С чего это вы такие добрые? Мужик ощерил в улыбке широкий рот с гнилыми желтыми зубами. - Погода хорошая. В плохую погоду мы злее. Бернард выпрямился. - Славный мир создал господь, - ответил он. - И дал ему хорошую погоду. Потому идите своей дорогой с богом. Я вас отпускаю. Улыбка на лице вожака стала напряженнее. Он сунул пальцы за пояс, совсем рядом торчит рукоять ножа. - Почему ты такой грубый? - спросил он укоризненно. Бернард ответил так же небрежно: - Потому что я видел таких, как ты. А вот ты подобных мне еще не видел. Вожак сказал успокаивающе: - Я же сказал, мы вам ничего не сделаем. - Потому что не сможете, - отрезал Бернард. - Вы мне надоели. Даже господь долго терпит, но потом больно бьет. Убирайтесь! - Что с тобой? - спросил вожак. - Я не так терпелив, как наш господь, - отрубил Бернард. Вожак облизнул внезапно пересохшие губы. Его соратники начали поглядывать на него выжидающе. Но он колебался, не понимая, что за спокойствие в этом крупном немолодом человеке. Парень, что выглядит здоровым и крепким, это обо мне, явно нервничает, вон покрылся весь испариной, а этот спокоен, чересчур спокоен. - Где твой меч? - спросил он. Бернард буркнул: - Ты еще не понял? Чтобы справиться с вами, мне меч не понадобится. Вожак впился взглядом в его лицо, стараясь увидеть признаки страха или неуверенности. Все-таки их шестеро против двоих. Шестеро вооруженных против двух безоружных. Но этот чересчур спокоен, словно в его власти разом оборвать их жизни. Может быть, это какой-то странствующий колдун? Я в изумлении видел, как толстые губы вожака раздвинулись в примирительной усмешке; - Ты прав, - сказал он, - мир прекрасен! Нехорошо в такой светлый день причинять друг другу неприятности... Мы уходим. Я перевел дух. Вожак повернулся, явно доверяя Бернарду свою спину, сделал шаг, другой... - Дик! - взревел Бернард. В мою сторону метнулись двое с поднятыми мечами. Сам Бернард словно исчез, затем там завертелось, послышались крики, звон металла, но я видел летящее в мое лицо острие, метнулся в сторону, закричал по-заячьи, кого-то сшиб, в плечо больно кольнуло, сильный удар по черепу высек искры из глаз. Я кричал, размахивал кулаками, бил, а потом сквозь красный туман услышал брезгливое: - Перестань!.. Не по-христиански глумиться над мертвыми. Я тряхнул головой. Тело сотрясала крупная дрожь, зубы стучали. Двое на земле с вывернутыми шеями, у одного голова треснула, как спелая тыква, но оттуда вытекло столько крови, что мой желудок начал подниматься к горлу. - Сильно ранило? - спросил Бернард. Я осмотрел себя дикими глазами. На боку распорота рубашка, из длинного пореза сочится кровь. Второй порез на плече, но лезвие лишь срезало клочок кожи. В голове все еще звон, словно угодили по ней камнем. Пальцы нащупали быстро растущую опухоль. Бернард тяжело дышал, в глазах бушевало пламя. Но он цел, в руках два чужих меча, а за его спиной четыре тела. Один стонал и все пытался приподняться. Убедившись, что мне ничто не угрожает, Бернард вернулся, деловито наступил на горло раненому, я услышал хруст, будто трещала яичная скорлупа. Я потащился обратно к ручью, долго смывал кровь, свою и чужую, прикладывал мокрую рубашку к голове. Боль постепенно утихла, но шишка осталась громадная, и еще я догадывался, что принцесса увидит меня с безобразным кровоподтеком. Ланзерот, вернувшись, взглянул в мою сторону недобро, поморщился. Я слышал, как он велел Бернарду: - Все, от повозки больше ни на шаг. Бернард возразил: - Да это случайные бродяги!.. Увидели, что нас двое, решили поживиться. Это не люди Той Стороны, точно!.. Даже Дик вон сумел двоих заломать голыми руками. Странный он у нас... - Это не люди Тьмы, - согласился Ланзерот. - Но они прекрасно понимают, что перехватить нас вслепую - это искать иголку в стоге сена. Зато могли нанять десятка два разбойничьих шаек. Вообще пустить слух, что везем несметные сокровища! И сообщить наши приметы. Бернард сказал бодро: - Побьем. Но ты прав, рука устанет всех... Да и след потянется... - А кого-то могут все же ранить или убить, - закончил Ланзерот жестко. - Тем временем настоящие враги нападут на след... Так что, Бернард, давай лучше считать, что нападали не случайные разбойники. Бернард поднялся. - Ладно, - ответил он со вздохом. - Господи, и это в мирных землях!.. А что за перевалом? Я с похолодевшим сердцем смотрел вслед. Что я странный - нехорошо. Сплоховал. Ведь я по своему статусу должен был броситься первым расседлывать коней, таскать хворост, стараться услужить господам, а я сразу в ручей плескаться, как будто это я принцесса. Да тут и принцессы моются только по большим праздникам. Хуже того, никто мне ничего не сказал. Как будто и они считают меня казачком-то засланным. Причем паршиво засланным. Я пугливо взглянул в сторону тел. Рудольф, явившись первым, быстро оттащил всех в ближайшую низинку, забросал хворостом. Остались только широкие лужи крови, но даже принцесса не обращала на них внимания. Понятно, эти повозочники - вроде элитных коммандос, а разбойнички - это первогодки, нет, даже куча подвыпивших слесарей, у которых вообще не бывает шансов против профи. Вообще, если вспомнить всех этих Ахиллов, Зигфридов, Добрынь, Сосланов и прочих пандавов, то получается, что и тогда были элитные войска и простые, были герои для особо важных заданий и герои попроще, вроде нынешнего ОМОНа. Но и я, гм... Мое счастье, что здесь до акселерации еще века. Даже вожак, самый крупный из разбойников, ниже меня на голову, а весит не больше двух пудов. Скорее, меньше. А во мне все-таки восемьдесят пять кило. Не мускулов, я ж не спортсмен, но и не жира. Я смывал кровь и слюни с одежды, но трясло меня не от ледяной воды. Хорошо, что оставят в мирной деревне, как только минуем земли герцога... Пожалуй, уже миновали, здесь королевства не крупнее московского микрорайона, но лучше пройти земли и его друзей-соседей. Бернард у костра чинил седло. Под его весом оно вообще могло превратиться в желе, но пока лишь обрело форму лепешки. Коровьей. - Спасибо, - сказал я. - Как ты понял, что они... не передумали? Он хмыкнул, глаза неотрывно следили за стежками крупной иголки. Помню, у нас их зовут цыганскими. - Дик, - ответил он благодушно, - ты жил хоть не в тесном каменном городе, а в малой деревне, так ведь? Но ты все равно глух и слеп. Ты не видишь, что вон там в кустах затаилась лиса... Боится нас, но уйти не может, под веткой лисенок, еще дурной, не понимает, что надо сидеть тихо. Прямо под нами крот наткнулся на корни, грызет... Толстый крот, матерый! Слева косуля, не слышишь? Если пойти по запаху, то через сотню шагов наступишь ей на голову - спит в кустах, набегалась. А не чувствуешь, какие летучие мыши над головами? Не мыши - коровы с крыльями! Я прислушался, но едва-едва уловил какой-то странный хруст, что никак не мог быть шелестом кожистых крыльев. Бернард усмехнулся. - Жуку не повезло. Глава 6 Мы тащились день за днем, избегая стычек, но когда избежать не удавалось, забрасывали ветками трупы и ехали дальше. Иногда священнику удавалось настоять, чтобы хоронили "по-христиански". То есть в земле рыли могилу, священник читал что-то из своей книги, мы все бросали по горсти земли в яму на трупы, как будто прощались с родственниками. Меня однажды сильно поцарапало, но, оказывается, принцесса умеет врачевать весьма и весьма, как сказали бы у нас, нетрадиционными способами. Приложила к ране ладони, пошептала что-то совсем не церковное, кровь отхлынула от ее лица, а голос потерял звонкость, но, когда убрала пальцы, на месте косого пореза остался багровый шрам. Бернард на всякий случай сказал мне строго, чтобы я ничего такого не думал, священник тоже умеет точно так же, а это значит, что у принцессы это умение с учением церкви ничуть не расходится. В начале второй недели на горизонте выступила горная цепь. Разрасталась очень медленно, но все же пошла вширь, на вершинах днем наблюдался блеск, будто нас рассматривали в бинокли. Снежные шапки, сказал я себе. Всего лишь снежные шапки. А мы пока что двигались по редкой красоты долине. Деревья гнулись под тяжестью плодов, в ручьях и озерах было тесно от рыбы, а дорогу то и дело пересекали стада оленей, свиней, коз. В кустарниках гнездились оравы птиц, толстые гуси безбоязненно переходили дорогу прямо перед конскими копытами. Я в восторге смотрел по сторонам, в зоопарке такое не увидишь, но Бернард хмурился. Я видел, как он нюхает воздух, вскоре и сам уловил запах гари. Ланзерот, конечно же, впереди, на вершине пологого холма придержал коня, выбирая дорогу, махнул рукой. За лесом поднимались столбы дыма. У меня стиснуло сердце, будто я временами переставал быть человеком третьего тысячелетия, который в городских новостях видит репортажи с места событий, где разбиваются машины, из груд металла выволакивают окровавленные тела, из горящих домов выпрыгивают люди и на глазах зевак разбиваются об асфальт... Миновали лес, взгляду открылось зеленое поле. Пшеница еще не созрела, пожар коснулся только с краю, но на месте домов чернели головешки и развалины очагов. Я робко предложил проехать прямо через деревню, вдруг да поможем чем - то погорельцам, хоть мы и не МЧС, на что Бернард посмотрел хмуро, спросил: - Ты что, совсем дурак? - Н-не знаю, - ответил я растерянно. Но даже с дороги, что вела мимо деревни, я увидел такое, что горло перехватило: между домами, а то и прямо в черной золе развалин - трупы, трупы, трупы. Почти со всех сорвана одежда, видать, разбойники, такие же бедные или же уцелевшие крестьяне, собирали все, что могли. Я не мог видеть даже на расстоянии обнаженные тела, отворачивался. В кино, играх и даже в городской хронике все выглядит красивее или незначительнее. Из повозки высунулся священник, прокричал: - Мы поступаем не по-христиански! - Господь нас простит, - ответил Ланзерот благочестиво и осенил себя крестным знамением. - Мы должны остановиться! - крикнул священник. - И похоронить! Повозку немилосердно трясло, он ухватился обеими руками за края и даже уперся лбом, чтобы не вывалиться. Лицо было обозленное и жалкое. - У нас есть другой долг, - отрезал Ланзерот. Остальные промолчали, только Бернард буркнул: - Они уже мертвы. Там лишь бренная плоть. Души либо в аду, либо в чистилище. Вон даже Дик согласен... Дик, ты что молчишь? Или ты язычник? Я сказал торопливо, понимая, какое для них это имеет значение: - Нет! Какой из меня язычник... - Да сейчас уже трудно понять, - ответил Бернард непонятно, - кто есть кто на этом свете. На привалах я первым бросался собирать хворост, а потом мы все ели жареное на углях мясо. Только священник, как я заметил, никогда не подходил к костру, не сидел, завороженно глядя в огонь, не подбрасывал хворост, не тыкал прутиком в багровые угли, заставляя искры с веселым треском устремляться к небу. Перед сном он обычно сидел у повозки и, упершись спиной в тележное колесо, читал толстую потрепанную книгу, пока не наступала ночная тьма. Я, помня, что человек с улыбкой нравится всем, часто улыбался, делал лицо открытым и бесхитростным, даже угрюмый Бернард в конце концов подобрел и удостаивал меня коротких бесед, но священник при очередном контакте на привале уперся в меня твердым и острым, как наконечник рыцарского копья, взглядом. - Изыди!.. Их ты обманул, но меня не обманешь! Твоя душа подобна колодцу, наполненному гадами! Я передернулся, спросил жалко: - Так уж и гадами...Что там - тьма? Он отодвинулся брезгливо, забормотал молитву, осенил меня крестом, а когда заговорил, я уже видел, что он ни за что не переступит черту, разделяющую нас: - Бездна тьмущей тьмы... Провалы ада, леденящее поле отчаяния... и клубки змей, отвратительных гадов, всевозможной скверны и мерзости! Я пробормотал: - Святой отец, это чересчур образно. Но он так махал руками и непрестанно молился, что я повесил голову и вернулся к костру. Совсем недавно считали, а здесь и сейчас явно считают, что к спящим в поле в рот может заползти ящерица или мышь, в желудке вывести потомство. Или даже заберется змея и выведет змеенышей. Думаю, это кто-то придумал специально для храпунов, спящих с открытыми ртами, а потом привилось и выросло в стойкое поверье. Но в этом случае священник говорит о душе. О Фрейде старик не знает, тем более - про атомарную структуру всего сущего, в том числе и души, если это понятие в самом деле имеет под собой некую почву. Символисты, мелькнуло в голове. В средние века мыслили и даже видели символами. Я сам встречал в школьном музее серьезные карты для моряков, где ветры изображены в виде толстых морд с надутыми щеками, север и юг - свирепого вида дядями, только северный - с сосульками на бороде и усах, а южный - смуглый и кудрявый с золотой серьгой в ухе... Мою душу отшельник воспринял в виде колодца, но вообще-то как в воду глядел: я в самом деле чувствую там бездны мрака, отчаяния, там ледяные просторы космоса, что вне меня и внутри меня, там грызущие меня изнутри ядовитые гады, а также пауки, скорпионы и прочие жуки-дровосеки, которых отшельник не рассмотрел из-за слабости зрения, ибо этот мир не знает даже очков, не говоря уж про контактные линзы или коррекцию по Федорову. Я спал как убитый, но среди ночи раздался скрежещущий звук. Я проснулся, весь дрожа, сердце колотилось часто-часто. Несмотря на холодную ночь, пот выступил на лбу. Перед костром, освещенная красным пламенем, стояла долговязая фигура. Обе руки вскинуты к темному небу, в одной зажато нечто сверкающее. Я суетливо протер глаза. Скрежещущий звук раздался громче, я вслушался, это всего лишь был вопль нашего священника: - Вставайте!.. Вставайте все!.. Я чувствую... приближается беда! Мать, мать, мать, выговорил я злобно в духе поручика Ржевского, только с большим чувством. Новость, видите ли, - беда! Да мы завязли в этой беде, как в СМИ. Тоже мне, пророк... Но из темноты появлялись и тут же пропадали люди с таким же холодным блеском в глазах, на руках и на теле. Но только они обвешаны совсем не крестами. И вот я уже снова в седле, всматриваюсь, вслушиваюсь. Бернард обронил, что эти земли отвоевали у нечисти всего лет сто назад. Я почти видел, как это происходило. Семья отважных переселенцев двигалась при свете солнца, на ночь отгораживаясь заклятиями и святыми молитвами, отыскивала хорошую землю, спешно строила укрепления, засеки, рвы... Одной семье с такой работой не управиться, потому двигались обычно группами, вместе строили защиту от нечисти, а уж потом рубили дома, распахивали земли под пашни, переносили свои укрепления дальше, чтобы обезопасить пастбища, луга. В эти времена приходилось отбиваться от мелких бесов, от слабой погани и нежити, а когда забредал какой странствующий гоблин, он не мог устоять против дюжины решительных мужиков, которые, кроме вил и кос, умели прекрасно управляться с боевыми топорами и мечами. А тем временем пашни давали прекрасное зерно, коровы приносили по два теленка, а поселенцы то один, то другой находили клады. Кое-кто сразу же установил торговые отношения с местным народцем гномов или горных рудокопов, быстро обрастал золотишком, щеголял с драгоценными камнями на лопате, а эти камни могли б украсить королевскую сокровищницу. Слухи о найденных богатствах доходили до старых мест, и вот уже новые поселенцы двигались на богатые земли. Деревня разрасталась в село, а то и в город. А вот такая добыча привлекала нечисть покрупнее и помощнее. Появлялись огры, баньши, а то и драконы. Город вынужден искать новые средства защиты, да и самому нужен простор, простор... Я смотрел на остатки земляных валов, на полузасыпанные ветром исполинские рвы. Там на глубине в два-три роста явно захоронены остриями кверху обломки кос. Раньше они в самом деле блестели при лунном свете, и горе тому великану, что пробовал подойти к городской стене... А вот там что-то блестит, словно на камне пробовала расцвести белая ромашка... Явно арбалетная стрела с серебряным наконечником ударила с такой силой, что мягкий металл расплескало, словно птичье яйцо. Чуть дальше каменный остов часовни, кто же поставит на отшибе, еще дальше - следы от сгнившей сторожевой будки. То и дело под копытами хрустят кости. Я присмотрелся, по большей части - человеческие. Целых мало, на многих следы топоров, мечей, молотов. Я горько усмехнулся, покосился на Бернарда, но смолчал. Нечисть, как я слышал, орудует зубами да когтями. Иногда еще колдовать умеет, морок напускать, ядом да всякими чарами пользуется, но когда я вижу следы от рыцарского меча, то не надо мне про нечисть с окровавленными клыками. Знаем мы эту нечисть. Несмотря на то, что все на конях, двигались мы со скоростью пешеходов. Очень неторопливых пешеходов. Раньше мне казалось, что если уж конь, то обязательно в галоп, ветер навстречу, раздирает рот и выдирает волосы, грохот копыт и летящий горизонт навстречу. Ехали шагом из-за повозки. Волы вскачь не обучены, да и сами кони, как вскоре я вспомнил, намного слабее человека даже в беге. Человек и быстрее коня, и намного выносливее, как показали первые Олимпийские игры, когда бегунов послали сопровождать всадников на отборных конях, но те вскоре захрапели и отстали от бегунов. Я сперва опасливо вертел головой, на таких черепах, как мы, только зайцы не станут охотиться, нас перехватить - раз плюнуть, потом вспомнил, что противники тоже не на "шестисотых" "мерсах", в этом мире у всех у нас одинаковые мечи и одинаково скоростные кони, так что шансы равны, если не считать, что противника просто побольше. Я еще не знал, насколько жестоко я ошибаюсь. Повозка тащилась медленно, оставляя глубокие следы. Я уже овладел рысью, даже при полном галопе умел управлять конем одними коленями, учился кидать в воздух топор и ловить за рукоять. Ланзерот смотрел равнодушно, Бернард бросал одобрительные замечания типа: "Бросай выше!", "Скачи быстрее!" Еще чуть-чуть, и услышу что-то вроде: бери больше - кидай дальше, а пока летит - отдыхай вволю, но больше всего мне хотелось, понятно, чтобы мою удаль заметила принцесса. Дорога вышла из леса и долго тянулась вдоль опушки. С другой стороны вместо зеленого поля на этот раз раскинулись виноградники. Домиков я не углядел, везде только ровные зеленые холмики виноградных лоз, где из-за листьев то и дело выглядывают крупные гроздья. Ехали почти до вечера, и все время тянулись эти ряды виноградных лоз, но нигде не было видно сборщиков винограда, телег с наполненными корзинами, нет винодавилен, винокурен, сараев с огромными сорокаведерными бочками... Потом увидели, как из-за ближнего леса поднимается черный дым. Совсем недавно никакого дыма, значит, загорелось только что. Ланзерот повернул коня, Бернард выхватил топор, прокричал: - Асмер, Рудольф! От повозки - ни шагу! Я толкнул коня пятками в бока, ибо шпоры в этих мирах, я слышал, полагаются только рыцарям, в ушах засвистел ветер, но сам я держался за спинами блещущих железом Ланзерота и Бернарда. Зверь подо мной чересчур боевой, я же в драку не рвусь. Деревья ушли в сторону. На той стороне рощи горели повозки переселенцев, трупы по всей дороге, к ближайшим деревьям ползет человек. За ним кровь, и... я позеленел, увидев длинные кишки, тянущиеся из вспоротого живота. Ланзерот и Бернард помчались было в сторону пыльного облачка. Туда явно уходят насильники, затем начали притормаживать коней, а я сразу увидел чудовищную тварь, какую и в ночном кошмаре не увидишь - сидит по ту сторону одной из телег, наполовину скрытая стеной дыма, и жадно пожирает человеческое тело. Я человек компромиссов, а, завидя впереди драку или даже пьяную компанию, благоразумно обойду стороной. Но сейчас я заорал, повернул коня и ринулся через стену дыма. Конь взвился в воздух, долгое мгновение мы летели через удушливую гарь, затем яркий свет, жуткая крылатая тварь... Она мгновенно вскинула голову и оскалила зубы. От мерзкого писка по коже пробежали пупырышки. Я хотел прыгнуть, но просто свалился с коня, одной рукой ухватил тварь за горло, не давая страшным зубам впиться в лицо, другой обхватил за основание кожистого крыла и рванул на себя. Тварь бешено извивалась, я чувствовал, что не удержу, выпустил шею, обеими руками перехватил за спину и сдавил изо всех сил. Треснуло, затрещало. Сильная боль в плече, но крылатый зверь трепыхаться перестал. Сверху прогремел разъяренный голос Бернарда: - Ты что делаешь, дурак? Крылатый зверь остался, я поднялся, отступил. Тварь вся в коричневой шерсти, голова с собачью, с вытянутым, как у павиана, рылом. Из раскрытой пасти хлещет кровь, зубы блестят, как алмазы. На прижатых к брюху лапах когти в красном. Я, наконец, пощупал живот, рубашка в лохмотьях, на пальцах осталась кровь. Подъехал Ланзерот. - Он сделал, - сказал он Бернарду отстранен-но, - что мог. Разве ты учил драться? Взгляд Бернарда был полон осуждения. - Но... голыми руками! Он что, пьяный мужик? Ланзерот заметил: - Ну, пьяный мужик и курицу не задавит. Дорога повела его по опушке леса, в одном месте Ланзерот взглянул на помятый куст, натянул поводья. Его взгляд метнулся поверх веток, я услышал властный голос рыцаря: - Выходите! Мы не враги. Ветки раздвинулись, вышла женщина с двумя детьми. Мальчик смотрел на всадника исподлобья и с ненавистью, а девочка заревела и пыталась спрятаться матери под подол. От леса простучали копыта. Рыжий конь принцессы несся, как яркая сказочная птица. Женщина инстинктивно попыталась закрыть детей, но принцесса в одно мгновение спрыгнула, порывисто обняла женщину, присела на корточки перед детьми. Бернард проехал вдоль догорающих повозок. Массивные плчи опустились под незримой тяжестью. Голос старого воина был хриплым от горечи: - Сволочи... Они не только всех убили, но еще и глумились. Над женщинами так вовсе... Он развернул коня, глаза полыхали яростью. Принцесса подняла голову, в глазах был немой вопрос. Бернард покачал головой. - Детей туда не стоит. Даже если... если они и так все видели. Да и вам, ваше высочество, не стоит. Я едва не разорвался от сочувствия, ибо прекрасные глаза принцессы наполнились слезами. - Бедные дети, - прошептала она. Девочка прижалась к ней доверчиво, принцесса обняла ее, другой рукой привлекла к себе мальчишку. Женщина всхлипнула. - Откуда берется эта нечисть, ваше высочество? Отродясь такого не было! - Я оглянулся на тварь, волосы зашевелились и поднялись. Нахлынул запоздалый страх. Руки тряслись, я все вытирал ладони об одежду. Это не мои войны... Я не человек драк и скандалов. Просто... я уживчивый человек. Я пью с людьми, с которыми не люблю пить, пью то, что мне отвратительно, веду себя так, как принято, говорю то, что надо говорить... Но, похоже, это относится не только к московским тусовкам. Здесь я того, гм, "как все"... Из-за поворота показалась наша повозка. Рудольф хлестнул коня и поскакал вперед, а Асмер настегивал волов. Ланзерот проехал вдоль горящих повозок. Бернард оглядел меня с головы до ног, буркнул: - Асмер, посмотри, что у него с пузом. И в плечо гарпия его успела, успела... Асмер, не слезая с коня, по-хозяйски повернул меня, оглядел, хлопнул по здоровому плечу. - Царапины... А как она издохла? - А вот этот... этот ее просто задушил в объятиях. - От нежности? - переспросил Асмер. - У тебя крепкие руки, парень... Они переглянулись с Бернардом. Подкатила повозка, Асмер сочувствующе развел руками: - Новые рубахи не везем. Придется заштопать эту. Бернард окинул меня хмурым взглядом. - Так рубах не напасемся. Надо его прикрыть кожаным доспехом. Или хотя бы латами. На привале Асмер вытащил и разложил на траве нечто, похожее на украшенную металлическими бляшками конскую упряжь. Я не сразу узнал рубашку с короткими рукавами из толстой кожи. - Против меча или топора не выстоит, - . объяснил Бернард как придурку, - но скользящий удар или вон как сейчас тебе пузо когтями... это минует! - Одевай, - подбодрил Рудольф. Остальные молча наблюдали, как я неуклюже влез в эту сбрую, где добавочные ремни на поясе, двойные полоски кожи на плечах и спине, мелкие железные пластинки на груди. Наконец я одернул на себе эти кожаные латы, или доспехи, повернулся перед Бернардом. - Все правильно? Он покачал головой. В глазах было удивление. - Ну, парень... Взглянуть бы на твоих родителей! Это же доспехи самого Гарлака!.. Я не знал никакого Гарлака, но Рудольф пояснил: - Гарлак был здоровенным дядей. А его доспехи на тебе, как собственная кожа. Даже того... я бы еще добавил пару пальцев на плечи. После обеда в пути я догнал Бернарда. Каменное лицо гиганта было совсем мрачным. - Отродясь такого не было, - проворчал он. Я сперва не понял, к чему это, потом вспомнил причитания уцелевшей женщины. - Короток человечий век, короток... А память еще короче. Было... Еще как было! Я спросил осторожно: - Даже на этих землях? Бернард хмыкнул: - А то как же!.. Но те, кто пришел первыми, были сильны и отважны, а помыслами чисты. С легкостью побивали мразь, теснили нечисть и не успокоились, пока последняя не была посечена мечами и сожжена на чистом огне. С той поры здесь жили мирно и счастливо. Но, как видишь, люди обленились, начали забывать высокие истины, а слово божье превратилось в пустой звук. Ты заметил, в каком виде у них церковь? Я вспомнил серое обветшалое здание, мимо которого проехали, как будто это был заброшенный сарай. Крест на крыше обломан и почернел, будто в него ударила молния. - А что церковь? Бернард кивнул угрюмо. - Вот и ты тоже... Ладно, Дик, оставляем тебя в следующей деревне. А то дальше за перевалом уже опасные земли. Совсем недавно там было так же мирно... но теперь всякие твари, которых раньше не было. - А я при чем? - не понял я. - А гибнут в первую очередь те, - пояснил Бернард почти зловеще, - кому наплевать на святую церковь! Кто не посещает обедни, кто забывает креститься, кто не знает молитв, кто смеется над святыми таинствами. А если и не гибнет... Он внезапно умолк, перекрестился. Я некоторое время ехал молча, холодок страха шевелил волосы. Спросил осторожно: - А что с теми? - Лучше бы они погибли, - ответил Бернард коротко. - А что с ними происходит? - допытывался я. Бернард покачал головой. - Не хочу об этом говорить. Понял? - Понял, - ответил я покорно и начал придерживать коня. - Прости, что потревожил. За спиной послышался конский топот. Асмер догнал, поинтересовался: - А правда, что ты гарпию задавил голыми руками? - А что было делать? - спросил я. - Меча не было, топора - тоже. - Гм... не знаю, помог бы топор. Я насторожился. . - А почему нет? - Да знаешь ли... - голос Асмера стал нерешительным. Он оглядел меня с головы до ног, заколебался, махнул рукой. - Словом, легче троих закованных в железо рыцарей сразить, чем одну такую крылатую гадость. - Почему? - Не знаю, но когда гарпии нападают, то руки и ноги делаются ватными. И в голове такой грохот, как будто камнедробилка заработала... Еле-еле поднимаешь щит, топор... Я пожал плечами - камнедробилкой не удивить того, кто слушает хэви мэтал. - Не знаю. Я ничего такого не слышал. А эта тварь... она ж не больше бродячей собаки! Я знал людей, что даже кошек боятся, крыс, мышек, пауков... хотя легко могут растоптать, расплющить... Асмер помолчал, сказал задумчиво: - Может быть, ты гораздо больше прав, чем догадываешься. Глава 7 На привале горел костер, Асмер в ручье полоскал рубашку, Бернард пробурчал, что внизу по течению на милю вся рыба издохнет, а это ж божьи твари, грешно, священник оставил книгу и углубился в чащу. Но ушел недалеко, я увидел над зеленью кустов седые пряди с розовой плешью, потом вроде бы совсем рядом качнулось нечто серо-коричневое. Два оленя внимательно рассматривали священника. Он что-то говорил, помогая обеими дланями, будто растирал по невидимой стене тесто. Подошел крохотный олененок, глаза большие, серьезные, с ходу попытался боднуть человека в колено безрогой головой, потом заслушался. Священник присел и, глядя ему в глаза, читал молитву, почесывал белое нежное горло. Взрослые олени смотрели без страха. Я попятился, не люблю пугать зверей, у нас они и так запуганные, зато Бернард увидел, ахнул, заорал обрадованно: - Патер, хватай за рога вон того, толстого!.. Совнарол даже не оглянулся, а олени вздрогнули от громкого голоса, отступили на шажок. Бернард ругнулся шепотом, а громко сказал: - Патер, мясо кончилось!.. У нас только лепешки и малость сыра. Господь не обеднеет... Священник ответил, не повышая голоса: - Изыди с такими речами!.. Не поддавайся искушению диавола! Олени пугливо прядали ушами, но не уходили, доверчиво тыкались бархатными мордами. Красиво вырезанные ноздри трепетали. Священник встал, почесал оленей за ушами. Они жмурились, томно выгибали шеи. Бернард взглядом уже освежевал всех троих, разделал мясо и жарил на углях, потом вздохнул, уже смиреннее объяснил: - Это не я, а мой желудок искушает. Мой собственный... Асмер подмигнул невесело, взял лук и неслышно двинулся в зеленую чащу. Священник, конечно, глуп, мелькнуло в моей гудящей голове, без мяса мы быстро теряем звериность, а без нее тут не выжить, так что проще зарезать хотя бы одного из этих оленей, а не гоняться по лесу... Но в чем-то есть это странное превосходство, превосходство тупого и необразованного священника над умом и образованием. Только на миг мне показалось именно так, я отвернулся и ушел к костру, но засело чувство, что эта мелкая заноза ухитрилась поцарапать мою толстую кожу. По словам Бернарда, мы двигаемся через королевство Эстия. И хотя эти земли заселили даже раньше, чем Галли или Алемандрию, но страна, на мой взгляд, оставалась пустынной, безрадостной. Деревушки попадались редко, все крохотные, ни одного села, а городов так и вовсе не было, хотя мы несколько суток двигались по берегу полноводной реки с чистой водой и множеством рыбы. Несколько раз видели проплывающие вдали курганы. Один показался свежим, на нем еще сохранились ритуальные камни. С других либо скатились, либо их поглотила земля. Землепашцев почти не встретили, только стада мелких неопрятных овец, обязательно тощих. Их стерегли такие же тощие злые собаки под присмотром тощих пастухов. Пастухи смахивали на разбойников: в лохмотьях, с дубинками на поясах, угрюмо провожали злыми взглядами нашу повозку. - Ничего, - сказал Бернард. - Ничего... Только бы добраться до наших земель! Богатая долина, плодородная земля... В реках тесно от рыбы, в лесах - от зверя, зерно пшеницы - с орех, а виноградную гроздь берешь двумя руками!.. У нас девушки, как цветы, а цветы как девушки - голова кружится. Асмер фыркнул: - Про нечисть упомяни. Бернард омрачился, мне стало жалко старого воина, за него ответил Рудольф: - Погоним нечисть. Погоним. И воссияет солнце. Ланзерот оглянулся, я уловил взгляд холодных, Ничего не выражающих глаз, затем он отвернулся, ехал молча. И уж совсем неожиданно прозвучал его отливающий металлом голос: - Прогнать мало. Надо вступить на землю Тьмы с мечом в руке и именем господа на устах!.. И отправить всех обратно в ад. Рудольф и Асмер промолчали, Бернард сказал мечтательно: - Верно... Ведь за нашим Зорром дальше на север лежит прекрасная и плодородная долина, а за нею и вовсе земля, сейчас никем и ничем не занятая. Если изловчиться и поставить замок в одном хитром месте - там есть такой узкий проход в горном ущелье, - то как надежный засов на воротах перекроет этот единственный вход! И ни одна армия не сумеет ни пройти, ни проползти. Представляешь, всего один замок! Можно даже простую деревянную крепость. Хотя там хватает камней, а деревянную и сжечь можно. Рудольф хмыкнул: - Да, самое время ставить. Самим бы устоять... Все помрачнели, умолкли. И уже совсем к вечеру, как будто все время думал о дальних странах, Рудольф, приглушив голос почти до шепота, сказал мне: - Ланзерот... он ведь из Горланда. Глаза его уставились на меня с изумлением. Потом вспомнил, что в Срединных королевствах все тупые и ленивые, ничего не знают, пояснил с досадой: - Это было самое могучее королевство! - А где оно? - спросил я так же шепотом. - На юге, - ответил Рудольф, - сразу за Скарландами. Я взмолился: - Рудольф, считай, что говоришь с полным придурком. Но я такой придурок, который учится быстро! Он вздохнул. - Скарланды уже захвачены силами Тьмы. Теперь король Карл, властелин Горланда, а теперь еще и Скар-ландов, осаждает наш Зорр... А вообще-то учись драться топором. У тебя широкие плечи и длинные руки. Родись ты не в Срединных королевствах, а в моем Зорре, ты мог бы при удаче дослужиться до рыцарского пояса! Я удивился было такой перемене, но тут мимо промчался Ланзерот, услышал последние слова Рудольфа. Аристократическое лицо передернулось в отвращении, а нос брезгливо приподнялся. Рудольф с сочувствием посмотрел ему вслед, но разговаривать больше не стал. На другой день с вершины пологого холма открылась не долина, а видение рая. Крохотные домики с красными черепичными крышами, с обеих сторон зеленые поля, густые сады, заливные луга, извилистая неглубокая речка, близкий лес с грибами, ягодами, малинником... Справа пасутся огромные стада коров, от озера к домам дорога покрыта, как снегом - это поземка мерцает и движется к селу. Я не сразу понял, что это возвращается на ночевку исполинская стая гусей. - Благослови, господи, - сказал Бернард, - это мирное село. К счастью, мародеры прошли мимо. Ланзерот кивнул. - Хорошее село. В этих краях и оставим Дика-простолюдина. - В этих, - подтвердил Бернард. Деревушки попадались часто, под вечер мы завидели стены очень богатого села, почти города. Да, города, раз уж огорожен стеной. Пусть деревянным частоколом, но это в самом деле забор, ограда. И даже ворота на въезде, правда, створки вросли в землю, ибо телеги постоянно двигаются в город и из города, заморишься открывать-закрывать, а о нечисти тут как будто не слыхали. Ланзерот предупредил, что это последний город, где сможем переночевать в гостинице. Даже здесь опасно, люди Тьмы могут отыскать нас, а в многолюдье проще пропустить лезвие ножа под ребро или получить отравленное вино в харчевне. Понятно, подумал я невесело. С приближением к землям, что заняла Тьма, мы вообще начинаем тени своей страшиться. Уже и так ночуем только в глубоком лесу, выставив все дозоры... При такой жизни как отыскать людей, которые могут знать, как я сюда ухнул и как бы желательно обратно? Ланзерот сразу велел хозяину показать нам комнату, где будем спать. Я даже удивился, будет ли принцесса с нами в одной комнате, но для нее отыскалась смежная, где, по иронии, обычно располагается слуга, готовый прийти по первому же окрику благородного господина. Мы, благородные и не очень, расположились в большой комнате. В ней, кроме стола, хватало широких лавок. .Они же топчаны для спанья. Асмер сразу предупредил, что ляжет под дверью, и если кто нечаянно наступит, пусть не жалуется, что остался без головы и обречен на веки вечные пугать по ночам старушек и золотушных детей. Пока мы обедали, от столов на нас посматривали с пугливым любопытством. Люди мне снова показались чересчур мелковатыми, какими, впрочем, они и были. Одеты не бедно, хотя это простой люд, пьют старое крепкое вино, какое у нас подают в самых дорогих ресторанах, и едят такое жаркое, что и президенту на стол вполне бы, вполне... Под столами пустые кувшины, гуляки расплачиваются с великолепной небрежностью людей, у которых золота и серебра все равно уходит меньше, чем приходит, девать в этом мирке некуда, а все необходимые запасы "на черный день" уже сделаны. После обеда мы поднялись в отведенную для нас просторную комнату. Рудольф и Асмер принялись чинить одежду, Ланзерот подошел к окну, проверил ставни. Бернард сидел на лавке, откинувшись спиной на стол и забросив на него огромные локти. - Заметили, - сказал он с горькой насмешкой, - как смотрели на всех нас? В Срединных королевствах народ привычно считает, что все живут только здесь. Всегда жили и теперь живут. Ну а часть народа, которому свербит в месте, пониже спины, медленно продвигается в необитаемые земли. Так? - Так, - подтвердил Рудольф. - Идиоты. - Эх... - сказал Бернард. Он коротко взглянул в мою сторону, мне показалось, что обращается ко мне. - Если бы все так! На самом деле те земли очень даже обитаемы. Чересчур обитаемы. Да вот только, гм, теперь уже не людьми. Или не совсем людьми. Или очень не такими людьми, если они и люди. Что, Дик, не понял? Я сам не понимаю, но так говорят. Никто не знает даже, есть ли там горы, леса или реки... Просто всякий, кто уходит туда, с войском или в одиночку, больше не возвращается. Удается узнать только о землях, что на рубеже с землями Тьмы. Там руины городов и замков, где белеют человеческие кости, а сами замки медленно превращаются в пыль... А дальше - Тьма. Не в смысле, что там темно. - Понимаю, - ответил я и судорожно вздохнул. - Понимаю. Бернард скривился: что может понимать срединник? - Первыми пали сильнейшие, - сказал он горько. - Гиксия, Горланд... Именно они стояли на границе с Тьмой. Потом пали Скарланды. И получилось, что теперь только мы да еще Мордант на пути Тьмы. К счастью силы Тьмы пока что грабят доставшиеся земли, а к стенам наших городов подошли только мелкие отряды всяких тварей. Вернее бы сказать, даже не отряды, а стаи. - А почему же королевства не объединились? - спросил я с жаром. Бернард посмотрел, как на помешанного. - С чего бы? Когда все началось, это были мелкие нападения, как, к примеру, стаи волков на крестьянский скот. Какой рыцарь обратит внимание? Королевства уже окрепли настолько, что соперничали друг с другом. И когда на Горланд напали, то Гиксия и Скарланды только радовались, что соперник будет ослаблен... ведь в победе могучего Горланда над силами откуда-то взявшейся нечисти никто не сомневался. А когда Горланд пал, то решили, что по дурости: король - пьяница, полководцы - неумехи, воины - трусливые бабы... Когда осадили Скарланды, скарландцы даже не подумали послать за помощью к нам, Морданту или в Ирам, это наш сосед слева. А Ирам, узнав о неприятностях Скарландов, свои войска разослал по их землям, прихватывая то одну деревушку, то другую... Словом, когда нечисть подошла к самому Ираму, там не было даже войска! Все разбрелись по землям Скарландов, грабили. Вот так и получилось, что только мы... Я сказал тихонько: - И Мордант? Лицо Бернарда потемнело. - В другой раз я расскажу тебе, что такое Мордант. Пока скажу только, что я лучше открою ворота нечисти, чем Морданту! Я поднялся. - Пойду посмотрю на город. Все разом насторожились, Бернард спросил быстро: - Зачем? - Просто так, - Объяснил я. Подумал, что для них, людей дела, все поступки должны быть простыми и объяснимыми, и пояснил: - Спрошу, что слышно онапасти... И слышно ли вообще. Посмотрю, что можно купить на дорогу. Переглянулись, я чувствовал напряжение. Ланзерот, не оборачиваясь, обронил холодно: - Пусть идет. Бернард кивнул. - Ладно, иди. Только далеко не отходи от постоялого двора. Хоть здесь и мирное село, но случиться может всякое. Асмер опустил на лавку разорванный кафтан, зевнул, сказал сонно: - Пойду загляну, как устроили коней. Да там, наверное, и засну. Так будет надежнее. Бернард кивнул, Асмер вышел за мной, но во дворе с крыльца сразу отправился в сторону приземистого длинного здания, откуда пахло конскими каштанами, потом и свежим сеном. За воротами постоялого двора я заколебался, как пламя свечи на ветру. В дороге чувствовал рядом надежные щиты и топоры Бернарда, Рудольфа, охранительное влияние принцессы. Но если взглянуть с другой стороны, я чувствовал бы себя куда более жалким, попади не в прошлое, а в будущее, пусть самое близкое! Здесь же привычное средневековье. По замкам и по средневековым городам я ходил еще в раннем детстве с Айвенго и Робин Гудом, а потом во всевозможных компьютерных квестах, RPG, real-time strategy, TBS, экшенах и пазлах - им несть числа, и чувствовал себя почти так же уверенно, как москвич, приехавший в командировку в захолустное село. Конечно, москвичей нигде не любят, морду набьют в охотку, но это другой вопрос, все равно чувство превосходства вот оно, можно пощупать. Порассматривал огромный массивный собор в самом центре этого города, который ревнивый Бернард упрямо называет селом, признавая статус города только за своим Зорром. Собор - центр города, его сердце, а может быть, даже и мозг, ибо в средневековье именно в монастырях сосредоточивались грамотные люди, там начиналась алхимия, генетика, там появились коперники, бруны, галилеи и всякие паскали и декарты. Правда, это не монастырь, те всегда отдельно и в сторонке от города, а это церковь, костел... словом, храм малопонятной мне религии, именуемой христианством. Она смела все местные религии и веры, заменив их универсальной, общей для всех, имперской, в которой служение и покорность доведены до абсолюта, а достоинство и гордость объявлены смертными грехами. Хотя, с моей точки зрения, наибольшую гордыню проявил как раз Христос. Именно он взялся искупить грехи всего рода людского всего лишь своей кровью и жизнью, оценив ее равной жизни всего человечества. Я бы назвал такую гордыню даже наглостью! Нет, даже не наглостью, а вообще черт знает чем... И слова такого не придумать, чтобы обозвать правильно. Малорослый и мелкокостный народ обтекал меня на пути к храму, как вода валун. Я смотрел поверх голов, перехватывал любопытные и пугливые взгляды. Так на улицах моих городов привлекает взгляды баскетболистсборной страны. Народ упитанный, краснощекий, хоть и с плохими зубами, злоупотребляет сладостями, а щетки пока созданы лишь для чистки коней. Взгляд мой невольно зацепился за рослого человека в сером плаще, что показался в дальнем переулке и тут же исчез. По спине прошел холодок, дальше я двигался вроде бы так же расслабленно, но глазами сек во все стороны. Уже когда подходил к воротам собора, нагнулся и поправил кожаной ремешок на башмаке. Шагах в двадцати сзади человек тут же быстро ступил в сторону и словно растворился в простенке. Сердце мое пугливо стучало, кровь бросилась в голову. За мной явно следят. Кто? Такие рослые люди только в нашем отряде. Асмер, Рудольф, Бернард? Ланзерот не пойдет, он слишком благороден для такого низкого занятия. Нет, не потому, что слишком благороден, а потому что есть кого послать... Принцесса отпадает, священник тоже... Впрочем, священник тоже далеко не карлик. От костела веяло мрачной торжественностью. За воротами тихо, я прислушался, толкнул тяжелую створку. Эта деревянная стена с металлическими полосами крест-накрест ушла в сторону, зал огромный, суровый, с двумя рядами деревянных лавок со спинками. Посреди проход для троих человек, а там далеко, под противоположной стеной, аналой или алтарь, не знаю, как уж там все это зовется. На той стороне зала отдельно стоящие массивные сооружения, похожие на телефоны-автоматы для миллионеров - просторные, наглухо закрытые дубовыми стенами, как "мере" закрывается тонированными стеклами. Дверь открылась, немолодой мужчина в строгой черной сутане смотрел вопросительно. Тут же выражение лица смягчилось, он сказал негромким голосом: - Входи, сын мой. Я вижу на челе твоем смятение. Это хорошо. - Смятение? - переспросил я. - Что же в нем хорошего? - Твоя душа неспокойна. - Разве покой не важнее? - спросил я. Он подошел вплотную, светлые глаза прошлись по моему лицу. Попы должны быть хорошими физиономистами, как и уличные гадальщики, а этот явно был не последним в их ряду. - Полный покой только в мертвой душе, - сообщил он. - Смятенная душа всегда ищет пути к Свету... Иной раз эти пути крайне причудливы и извилисты... Что за тревога на твоем челе, сын мой? Почему за твоими плечами я вижу нечто... напоминающее мне тьму? - Мне тревожно, - сказал я. Странные слова из детства выплыли из памяти, я произнес их вслух: - ... и душа моя творимым злом уязвлена стала. - Уязвлена? Ты зрел пожары, погубленные посевы, трупы на дорогах? - Да, - ответил я. - Это... и не только. Это только то, что мы видим. Я... очень издалека!.. И для меня все это... очень внове. Он посмотрел сочувствующе, в серых глазах были теплота и участие. - Да, люди привыкли видеть только следствие, а не причины... Мир настолько был захвачен Злом, настолько им пропитан. Зло настолько укрепилось и укоренилось... что господу пришлось прислать своего сына, отдать на заклание... принести в жертву!.. И вот только с того дня началось наступление... но ты должен понимать, что когда Зло властвовало тысячи и тысячи лет, то очистить мир за один день никому не под силу. Даже сыну божьему! Ты должен понимать и укрепиться сердцем, что он только указал путь, как жить и бороться в мире, где Зло разрослось, укрепилось, пустило корни, а действовать нам самим.... Ведь Зло не просто строило города, оно меняло души людские, оно создавало даже государства именно для Зла!.. Мы теперь знаем, что на землях, где господствовало Зло, тоже велись жестокие войны: одни короли подчиняли других, истребляли целые народы, а могучие колдуны приносили в жертву по сто тысяч человек... Было и такое, что одни колдуны опускали в море цветущие острова с богатыми городами, а другие, напротив, со дна океанов поднимали горные хребты, где на вершинах бились, умирая, дивные морские чудища. - Ого, - вырвалось у меня невольно, - это же какая мощь. - Нам, - сказал он устало, - людям слова божьего, неслыханно повезло, что Зло, ощутив полную власть над миром, предавалось безделью и лишь изощрялось в еще больших гнусностях, пытках, изуверствах, сталкивало в кровавых битвах могучие королевства, а само наслаждалось видом тысяч и тысяч трупов, которые расклевывают вороны и грызут волки... Я кивнул, понимал, что, с другой стороны, пока христианство было слабенькое, оно само сопело себе в тряпочку, росло, крепло и ни с кем не задиралось, а когда его стали принимать уже и короли со своими подданными, Тьма еще долгое время пренебрегала жалким противником. Так что воины креста захватывали земли, создавали уже христианские королевства со своим укладом, моралью, религией, устоями. - Сейчас мы подошли к их главным землям? - спросил я. - Нет, - ответил священник. - Это наши предшественники, похоже, приблизились к главным цитаделям Зла чересчур близко. И вот сейчас перешла в наступление уже сама Тьма. Надо признаться, мы оказались не готовы... Жизнь человеческая коротка, а память ненамного длиннее: все почему-то были уверены, что вот так будем теснить и дальше, пока не искореним язычество, пока весь мир не станет христианским. Но там, судя по всему, богатые земли, где Зло укоренилось... И куда еще ни один из наших людей не смог проникнуть. Он вздохнул, лицо было смертельно усталое. Жестом пригласив меня сесть, опустился на широкую лавку. Я сел, толстая дубовая доска успокаивающе тронула кончики пальцев: мы здесь, сюда никакое зло не войдет. - Но почему? - спросил я настойчиво. - Ведь начиналось все так здорово, победно, обещающе? А потом... Священник сказал упавшим голосом: - Наши богословы, при всех своих склоках, переходящих в драки и обратно, все же сходятся в одной печальной истине: господь бог, создав мир, отстранился от дел. Дальше всю работу вел его самый блистательный ангел, лучший ученик, даже имя его было Люцифер-блистающий, Утренняя звезда. Да-да, он же Сатана, Дьявол, Вельзевул и тысячи других имен. Дело в том, что господь наш - творец, а Люцифер - мастер. Если хочешь, то они - Творец и Мастер. Разницу улавливаешь? Я буркнул: - Первый - это вдохновение, озарение, второй...доведенное до совершенства умение. Вы продолжайте, святой отец. - Так вот, господь отошел от дел, а сатана - нет. Это и удручает наших воинов, ибо Зло активно, оно захватывает все новые земли, оно уже призвало всю нечисть, с ним подземные силы, подводные и водные, с ним черная магия, а у нас... Ты должен это понимать, но укрепиться верой в сердце...Верой в нашу правоту. Он удрученно умолк. Вид у него был настолько подавленный, что я сказал, только бы его утешить: - А мне это как-то... Наверно, я пришел из такого... гм... села, что мы посчитали бы себя оскорбленными, если бы господь бог нам вытирал нос. Впрочем, и сатане мы бы не позволили. Словом, если господь бог не вмешивается, то это значит, что он полностью полагается на своих... свои создания. Ведь он создавал мир в момент вдохновения, а это выше любого мастерства! Мне как-то больше нравится, что меня не ведут за ручку. Я еще не договорил, когда ощутил, что говорю искренне. Ни царь, ни бог и не герой, как поется в какой-то старой доброй песне, добьемся мы освобожденья своею собственной рукой... И со Злом будем бороться сами, не оглядываясь на гувернера за спиной. . Священник смотрел с изумлением. - Откуда ты? - спросил он тревожно. - От твоих слов веет холодом. Гордыня, страшная гордыня! - Пусть гордыня, - согласился я, - но и гордыню тоже создал Творец. - Да, но счел смертным грехом для чад своих. - Для чад, - согласился я, - но когда чада становятся взрослыми... - Несчастный! - воскликнул он. Отшатнулся, пугливо перекрестился, перекрестил меня. - Пади на колени и моли господа простить за такую ересь! Я молча повернулся и пошел к выходу. Священник торопливо читал требник. На пороге я обернулся, захотелось оставить за собой последнее слово: - Так вы, святой отец, совсем не гордитесь, что вы - создание божье? Священник смотрел на меня с отчаянием. Я уже открывал дверь, когда он вскочил и, быстро-быстро семеня старческими ногами, устремился ко мне. Лицо его раскраснелось от усилий, он задыхался, сказал торопливо: - Не знаю, поможет ли... Но, прошу тебя... Меня передернуло, когда он расстегнул ворот. Шея дряблая и худая, как у помирающего от старости гуся, такие же дряблые пальцы с подагрическими суставами ухватились за тонкую серебряную цепочку с крохотным серебряным крестиком на груди. - Возьми... Это... может пригодиться. Я интеллигент, отказывать как-то вот так прямо в глаза не могу, я даже могу что-то пообещать, а потом, естественно, найду тысячу убедительных доводов, почему так не надо делать. Выброшу, подумал я. Выйду за ворота и выброшу. Но молча наклонил голову. Священник надел мне цепочку, голова и шея у меня оказались еще те, едва налезла, чуть уши не оборвал, священник заморился так, что мне стало жаль старого несчастного человека, погрязшего в суевериях. - Спасибо, - сказал я. - Э-э... я оценил жест. Спасибо. Глава 8 Постояв перед собором, - но не с моим умением замечать слежку, отмечаться перед витринами не умею, да и где здесь витрины, - я двинулся в соседний квартал. Кроме храма, где-то в центре обязано быть нечто подобное Ленинке. Ну, пусть не Ленинке или даже Некрасовке, но библиотеки существовали во все времена, а здесь, в европейской части, где даже короли не умели читать и писать, монахи создавали собственные книгохранилища. Сперва из подручного материала, изучая врага изнутри, а потом уже начали записывать свои видения, откровения, поучения, искушения и прочие примеры духовных подвигов в борьбе с местными дьяволами. Издали донеслись крики. Я повертел головой, привстал на цыпочках. С моим ростом было видно поверх забора, как по параллельной улочке мчится оборванный человек, а за ним толпа разъяренных мужиков. У кого в руках дубины, у кого камни, а у двоих я заметил настоящие боевые палицы. Беглец свернул, промчался по переулку. Он мчался прямо на меня, я увидел перекошенное страхом потное лицо, раздутые в беге ноздри и раскрытый рот. По фигу все погони на белом свете, я отступил в сторону, улица узкая, пусть бежит свободно. Беглец от неожиданности даже заспотыкался, я по его логике должен вообще перегородить дорогу, а то и шарахнуть по голове рукоятью топора, если не обухом... Но я отступил в сторону еще и еще, вообще прижался к стене здания, за топор не хватался, и бегущий пробежал, как затравленный заяц, готовый упасть и проскользнуть у меня под ногами. Спустя мгновение из-за поворота выбежала галдящая толпа, похожая на многоногое и многорукое вопящее чудовище. Над головами мелькают палки, дубины, сжатые кулаки. Я поморщился, шагнул на середину улицы и взял в обе руки топор. - Стоять! - голос мой прозвучал уверенно, я старательно подражал Ланзероту. - Что за самосуд? Толпа готова была, казалось, смять меня на бегу, но я вскинул топор, поиграл лезвием, бросая солнечные зайчики им в глаза, и показал всем видом, что снесу голову всякому, кто осмелится подойти первым. Мужики галдели зло и растерянно, кое-кто попытался протиснуться сзади. Я ударил, не глядя, угодил обухом, руку тряхнуло, донесся треск и болезненный стон. - Доблестный рыцарь! - крикнул один рассерженно. - Ты нездешний, чего лезешь? - Нельзя вот так, - возразил я. - А как можно? - заорали со всех сторон. - Как можно? Как этот Шершень можно? - Кто такой Шершень? - осведомился я надменно. Мужики закричали наперебой: - Он обокрал лавку Колуна! - Он зарезал вдову Гамбуса и ее двух малых детей! - Он страшится сильных, а грабит самых сирых и беззащитных! - Он обесчестил дочь судьи прямо в его саду, а потом вошел в дом, вынес дорогие вещи и зарезал старую мать судьи! - Он... - А еще... Я поворачивался во все стороны. Краска прилила сперва к щекам, потом запылали уши. Они галдели, потрясали кулаками. Самые нетерпеливые уже проскользнули мимо, как только уверились, что больше топором махать не стану. За ними последовали и другие. Только один остановился передо мной, укоризненно покачал головой, еще кто-то плюнул мне под ноги. Я сгорбился, уже не до прогулок, спрятал топор, стараясь сделать его как можно незаметнее, потащился обратно к постоялому двору. - Эй, друг! - послышался возглас. Меня догонял невысокий мужчина, черноволосый, с красивым ястребиным носом, черной аккуратной бородкой, что выглядела как небритость двухнедельной давности, глаза живые, острые, с чувством юмора. - Да, - ответил я убито, - слушаю. - Не убивайся, - сказал мужчина неожиданно мягко. - Не убивайся, говорю! Эй, Гасан, у тебя есть еще хороший эль? Принеси кувшин и две чашки. Чистых! Я дал увлечь себя под полотняный навес за стол. Неприметного вида хозяин поставил на середину стола кувшин и две чашки и исчез. Чернобородый повторил мягко, настойчиво: - Не терзайся. Садись, садись поудобнее! Твое побуждение было благородным. Твое сердце велело тебе прийти на помощь обиженному, вот ты и пришел... Это нормально для ребенка. Не обижайся, все мы в этом мире дети. Взрослеем очень медленно... И не все одновременно. Ты видел, как растет щенок?.. То голова, то ноги, то уши... Есть даже две стадии: "скамеечка" и "табуреточка", когда щенок растет либо только в длину и похож на скамеечку с короткими ножками, либо тянется вверх в короткую табуреточку с длинными ногами. К тому же еще сердце чаще всего отстает в росте, не успевает... А про мозги уж молчу. Десятимесячный щенок ростом уже со взрослую собаку! Но какой дурак, верно? Так и мы, люди. Я не про отдельных людей, это понятно, а про человечество. В одних королевствах живут брюхом, в другом - сердцем, в третьих... хотел бы сказать - умом, но таких пока нет. Есть только королевства, где людей, поступающих по уму, гораздо больше. Не знаю, что тому причиной, но в ряде королевств даже короли руководствуются умом, а не детским тщеславием, обидами, гордостью, жадностью. Пока он говорил, быстро, живо и очень убедительно, я потягивал этот эль, который показался чересчур крепким. Эль, как я считал, это доморощенное пиво, а этот напиток больше смахивает на дорогое вино. Когда собеседник умолк и сам припал к кружке с вином, я спросил тоскливо: - Это где же такие королевства? Он осушил чашку одним духом, налил вторую, эту смаковал медленно, осторожными глотками. Отвечать не торопился, но я молчал, смотрел с ожиданием, и он сказал с прежней мягкой улыбкой: - Ты поступил по велению сердца. Это лучше, чем по велению брюха, но все же лучше бы по уму. Улыбка его была извиняющаяся, вроде бы предложил мне не то глупость, не то что-то совсем уж непонятное. Я буркнул: - А как по уму? Задержать и тащить в суд? Так задержи я, тут же прямо растерзали бы. И ничего бы я не смог... Он наклонил голову. - Ценю твои нравственные метания. Однако почему не решить, что этим местным жителям виднее, кто у них в городе вор, а кто законопослушен? И что они, при всех своих недостатках, могут все же точнее определить вину своего односельчанина, чем ты, чужак? Я пробормотал: - Могут быть отдельные ошибки следствия... Он возразил, ничуть не удивившись такой терминологии: - Могут, но это одна на сто тысяч! А так ты дал уйти неуловимому вору, который попался лишь по случайности, а теперь натворит зла намного больше. Он убил, как я слышал, двадцать семь невинных горожан, в том числе их жен и детей, а ты его спас. А сколько убьет еще, мстя обидчикам? Что, останешься и будешь его ловить? Не останешься, у вас, как догадываюсь, долгий путь, а задерживаться не в вашей власти. Дорогой юноша, начинай жить по уму. По сердцу - это детство. Милое, но все же... не умное. Начинай жить по уму. Он отодвинул кружку, в темных живых глазах блеснули багровые искорки. Мне стало не по себе, но увидел такие же отблески на стене, понял, что хозяин за моей спиной зажег очаг. Чернобородый снисходительно улыбнулся, словно понял мой испуг. Поднялся он довольно неожиданно. Я подниматься не стал, отяжелел от вина, тело в приятной истоме, отдыхает, спросил: - Погоди, ты говорил, что есть королевства... где поступают по уму? - Есть, - ответил он с улыбкой. - По крайней мере, стараются поступать по уму. И чаще поступают все-таки по уму. Он отступил еще на шаг. Только сейчас я заметил, что уже настала ночь, тень скрыла моего собеседника почти целиком, в багровом свете близкого очага оставалось только его лицо да на уровне груди колыхались во тьме белые кисти рук. Но багровые огоньки в глазах стали ярче. - Что за королевства? - Узнаешь, - ответил он. - Скоро. Мрак поглотил его без всплеска, как болото проглатывает камень. Какое это все-таки блаженство - рухнуть не на голую землю, не на ложе из еловых веток. Еловые ветки, голая земля - это для героев, а из меня какой рейнджер? Зато вот так завалиться на матрас, настоящий матрас, хоть и набитый сеном! Плюс - настоящая подушка, пусть даже жесткие перья продырявливают ткань и царапают щеку! Одеяло тоже настоящее, тряпочное, а не дурно пахнущие и жесткие шкуры. Я помылся в бочке с водой, вызвав молчаливое неодобрение таким странным ритуалом, растерся и скользнул под одеяло. Рудольф лег одетым, Бернард тоже снял только железный панцирь и кольчугу, Асмер вообще устроился где-то в коридоре, дабы перехватить гадов еще на полдороге. Блаженное тепло начало изливаться из печени и сердца на периферию сразу же, едва я в наслаждении растянулся на матрас. Перед глазами проступили картинки, еще я чувствовал, что лежу на мягкой, пахнущей сеном кровати, но другая моя часть отделилась, вознеслась в восторге, ликовании, радостном и необъяснимом. Сердце стучало чаще, дыхание пошло горячее. Я оглядывал мир так, словно впервые увидел это звездное небо, этот зловеще прекрасный диск огромной мертвенной луны, этот черный, иззубренный край леса, что таинственно и страшно впивается остриями деревьев в небосвод. - Нет, - прошептал я, - такая красота не может принадлежать силам Тьмы... Это создано... нет, не Тьмой, не Тьмой! Как и вся красота на свете, телесная или духовная... Как прекрасен этот мир... Я чувствовал, как душа открывается навстречу этому странному небесному свету, что разлит и в ночи, и в этой тьме, что так же угодна богу, как и свет солнца. С глазами от восторга произошло что-то странное: я чувствовал, что поднималось над землей, хотя в то же самое время ощущал и хрустящее сено матраса под спиной и боком, и даже острый кончик перышка у щеки. Однако восторг вздымал выше, я посмотрел вниз и увидел самого себя, с глупо вытаращенными от восторга глазами и распахнутым в глупой улыбке ртом. Я счастливо засмеялся, взлетел, повернулся вокруг своей оси, ощутил, что я или моя душа в состоянии летать, парить, взмывать на крыльях веры, преданности принцессе и этим, везущим кости Тертуллиана. Я смеялся и летел над землей все быстрее и быстрее, наслаждаясь немыслимым полетом. Лес с освещенными серебряной луной вершинами казался темным морем, из этого мрака торчали глыбы серебра, на полянах кружились искры. Я запоздало понял, что это и есть те эльфы, о которых как-то рассказывал Бернард, но которых он сам не видел. Хотел вернуться, посмотреть ближе, но впереди внезапно блеснуло. Я несся быстрее любой птицы, быстрее дракона, о которых так любят рассказывать старики, и уже через пару мгновений различил быстро увеличивающийся в размерах мрачный замок из массивных глыб серого камня. Вблизи он уже не казался блестящим, хотя лунный свет высвечивал его до основания - замок на вершине большого каменистого холма. Вокруг замка только камни - ни рва, ни вала... Замок поворачивался, как игрушечный. Я рассмотрел башенки, мостики, переходы. Темные окна-бойницы глядели мрачными провалами, только в двух окнах горел свет. Я подлетел ближе, в теле необычная легкость, ни страха, ни удивления, как только бывает во сне, когда ощущаешь одну тихую, светлую радость безгрешной души. Через окно был виден краешек освещенного свечами помещения, ничего ужасного, но бестелесное тело пронизал странный холод. Подсвечники на столе и на стенах массивные, из старой меди, свечи толстые, почему-то черные, на столе два человеческих черепа, в глазницах одного глумливо горели свечи. За столом сидел мужчина, а второй, стоя спиной к окну, размешивал в широком тигле угли. Я уже почти полюбил запах костра, но сейчас аромат горящих углей казался зловещим, от них исходил смрад, пахло горящей смолой, серой... Холод пронизывал все сильнее. "Тело тяжелеет, - мелькнула тревожная мысль, - надо убираться прочь. Если упаду, разобьюсь насмерть, а если даже не разобьюсь, утром Бернард все равно найдет в постели бездыханный труп". Человек за столом как будто ощутил мое присутствие. Я содрогнулся, когда он поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза. - Так, - сказал он бесстрастно, - ты уже здесь... Улаф, взгляни на гостя. Второй обернулся. Я содрогнулся всем невесомым телом. Вместо лица у второго была безобразная звериная морда, густо заросшая черной шерстью. Маленькие глаза горели багровым, как угли догорающего костра. Пасть распахнулась, я услышал короткий рев. Человек за столом кивнул. - Ты прав, - сказал он со зловещим удовлетворением. - Это и есть тот, кто убил моего верного вассала, а твоего брата. Взгляни на него внимательнее! Ты должен найти его и уничтожить. Человек со звериной мордой рванулся к окну. Я инстинктивно отпрянул и повис в воздухе в двух шагах от стены. Зверочеловек проревел люто, слюна потекла от бешенства, а громадные зубы лязгали в судороге: - Ты... я убью... Я убью! Я с трудом заставил свои помертвевшие губы шевелиться - Твой брат был не прав... Он всего лишь понес заслуженную кару. - Я убью! - проревел Улаф. - Человек предполагает, - сказал я, - а господь располагает. Я попробовал осенить себя крестным знамением, здесь это действует как чашка крепкого кофе, освежает и отрезвляет, но рука не слушалась. Человек за столом поднялся, вперил указательный палец и что-то выкрикнул. Я ощутил, как все тело отяжелело, стена перед лицом заскользила вверх все быстрее и быстрее. Ветер ударил снизу, в голове полыхнула паническая мысль, что тело обрело подлинный вес и теперь я разобьюсь о камни внизу. "Господи! - воззвал я мысленно. - Если в этом мире ты еще есть... Душу свою тебе вверяю!.. А тело... это всего лишь плоть... Не покинь меня в мой последний миг!" Наяву я никогда бы не сказал таких слов, но сейчас они выплеснулись прямо из моего сердца. Подошвы с силой ударились о твердое. Я завалился на бок, перекатился. В замке, который теперь нависал надо мной, как огромная скала, заслоняющая полмира, раздались громкие голоса. Со скрипом начали открываться двери. Сверкнули наконечники копий, влажно блеснули металлические шлемы. В панике я подпрыгнул, страстно желая снова взвиться в воздух, - и тело послушно пошло вверх. Сперва медленно, будто воздушный пузырек продавливался сквозь кисель, а потом все быстрее и быстрее. Из окна высунулись две головы, на человеческой и звериной я разглядел сильнейшее разочарование, неистовую злобу. Вдогонку несся злобный вой Улафа, но навстречу летели звезды, простые и хвостатые, внизу замелькал лес, далеко справа на горизонте проплыли горные пики, а потом я рассмотрел крыши домов. Я замедлил полет уже у самой земли, неслышно опустился и юркнул в свое тело из мяса и костей. Бернард заворочался, что-то пробурчал во сне. Я притворился спящим, хотя сна уже не было ни в одном глазу. Бернард привстал, бросил в догорающий очаг пару поленьев, потом я ощутил на себе пристальный взгляд старого воина. Я затаил дыхание, потому что Бернард подошел вплотную и навис надо мной. Из-под опущенных ресниц я видел, как к моему горлу потянулись огромные ладони. Я зажмурился поплотнее, затаил дыхание. Что-то накрыло сверху, а когда я осмелился приоткрыть один глаз, меня до самого подбородка укрывало толстое одеяло. Бернард уже сидел у очага, смотрел в огонь. Брови сдвинуты на переносице, красные огни страшно и зловеще подсвечивают крупное лицо. Я продолжал притворяться спящим, пока блаженное тепло не разошлось по всему телу, я снова летал, перепрыгивал с одной плоской крыши дома на другую, стараясь не запутаться в антеннах и проводах... а потом грубая рука сорвала одеяло. Я распахнул глаза. Солнце уже заглядывало в окно. Бернард выглядел сердитым. - Вставай! Сколько можно спать? Рудольф, дай парню пару монет на дорогу и обустройство. И малость из новой одежды. Я выставил перед собой ладони. - Не нужно! Ничего не нужно. Неужели я со своими руками не найду себе работы? Лучше скажите, кто такой Улаф? Руки Бернарда замерли. Он медленно повернулся, острые глаза впились, как пущенные сильной рукой стрелы. - Какой Улаф? - переспросил он резко. - О ком ты говоришь? - Просто Улаф, - пробормотал я, голос Бернарда показался чересчур злым. - Морда у него только не очень-то человеческая. Можно даже сказать, звериная. Бернард обернулся, взгляд протыкал насквозь, как острия ножей лист чертополоха. - Откуда знаешь про Улафа? Я пробормотал: - Снился... - Снился? Разве может сниться то, чего никогда не видел? Асмер прислушался к разговору, вставил со знанием дела: - Может. Только это зовется видениями. Бернард не отрывал острого взгляда от моего лица. - Видения посещают отшельников, - отрезал он. - Да еще всяких аскетов, что сидят без мяса, умерщвляют... А с твоей мордой да видения? Асмер возразил мирно: - Ты чего на парня кинулся? Когда меня снежная буря в горах с дороги сбила и я две недели скитался, не жравши, меня еще не такие видения посещали! - Здесь нет бури, - отрезал Бернард. - А мы в походе. Асмер посмотрел на Бернарда, на меня, хмыкнул, сказал весело: - А вдруг он избранный, кто знает? И ему надо было в священники, а ты насильно его то в воины, то в землепашцы? Вдруг его оружие - крест, а не плуг или меч? Оба захохотали, довольные. Я представил себя в монашеской рясе и с Библией в руках. Губы поползли в стороны. Знали бы они, каким "почетом" пользуются попы в моем обществе! Ланзерот спустился вниз последним, сказал повелительно: - Быстро всем завтракать, выступаем! В мою сторону посмотрел с недоумением, почему я все еще здесь, но я опустил голову, жевал мясо быстро и сосредоточенно, как делают все, смотрел по сторонам, слышал фырканье коней за окном. Я останусь в этом городке? На всю оставшуюся жизнь, которая в средневековье и так коротка? И потеряю шанс попасть в те странные королевства, где живут умом? Только там у меня есть шанс найти дорогу обратно в свой мир... Оставались последние минуты перед расставанием, мужчины уже пошли седлать коней. Я осторожно приблизился к принцессе. Она повернула голову в мою сторону. Я увидел нежное лицо, чистые строгие глаза, тонко очерченные брови, и волна непривычной нежности ударила в грудь, заполнила, поднялась в мозг. Колени мои подогнулись, глаза оказались на уровне ее глаз, не по возрасту строгих, вопрошающих. - Госпожа, - сказал я и ощутил, что мой голос звучит страстно, с хриплыми нотками, слово в самом деле идет из самой глубины сердца, хотя сердце всего лишь мышца для перекачивания крови. - Госпожа!.. Я старался послужить тебе... но мне просто не доводилось, не выпадало случая!.. И никогда не обращался с просьбами. Но вот теперь... теперь умоляю! Краем сознания отметил, что говорю тем высоким штилем, каким уже не говорят мои современники. Высокие и сильные слова забыты, осмеяны, а все отделываются шуточками, но сейчас я говорил и чувствовал, что говорю именно я, тоже привыкший прятаться за щитом анекдотов и шуточек над всем и вся. Она произнесла с холодноватым участием: - Говори, Дик. Ты спас меня, благодарность никогда не уйдет из моего сердца. Ланзерот и Бернард, нахмурясь, наблюдали за этой сценой. - Умоляю, - сказал я и ощутил, что говорю именно я, который никогда не произносил таких слов, чтобы "не уронить себя", - умоляю, позволь оставаться твоим слугой и дальше!.. Позволь ехать в твои края, чтобы служить тебе и там. Принцесса покачала головой. Глаза ее стали печальными. - Нет, Дик, - произнесла она тихо. - Ты даже не представляешь, насколько опасен наш мир. А в этих Срединных землях люди счастливы! Они живут, не зная злобы, ненависти, страха... Здесь тот мир, который будет и там, у нас, когда мы... если мы... победим. Если устоим перед натиском Тьмы. Ланзерот морщился. Похоже, он полагал, что нельзя такие слова говорить мужчине, даже простолюдину. Особенно - молодому. Да еще, когда такое говорит молодая женщина. - Ваше высочество, - вмешался он. - Оставьте это нам. Мы уж излечим этого... хорошего парня от его дури. Дик, помоги Асмеру запрячь волов! Голос рыцаря, как я ощутил сразу, холодноват и недружелюбен, даже враждебен. Бернард вовсе отвернулся и седлает своего вороного. Принцесса окинула меня ласковым взглядом, от которого сразу воспламенилось сердце, ушла в повозку. Когда запрягали волов, Асмер сказал покровительственно: - Дурень, тут такие девушки... Я разглядел, у меня глаза самые острые. - Как у орла? - пробормотал я. - Дурень, орел передо мною - слепой крот. Так Что я скажу тебе: оставайся, будешь как сыр в масле. Парней тут совсем маловато, да и те хлипкие... А ты вон какой удался! Я пробормотал: - Просто наш... край не голодал. - Это заметно. , - Асмер, я не знаю, как объяснить... Я жил в самом деле, не зная хлопот! И беспечно. Все так жили, и я жил. У нас все так живут. Все как все. Понимаешь? Да теперь и я не совсем понимаю. Но вы... вы по-другому. - Я с вами две недели, но я живу и чувствую себя немножко по-другому. Может быть, сейчас я даже более правильный, чем тот, который жил в моем благополучном крае. Он слушал внимательно, в темных глазах я видел понимание, хотя я говорил непонятно даже для самого себя, ибо по-прежнему врал, темнил, не говорил и половины правды, да и нельзя сейчас правду. - Гм, - сказал он наконец. - Гм... а ты не совсем простолюдин. Скажи, ты скрываешься под шкурой простолюдина от опасных врагов? Может быть, ты - рыцарь, который дал какой-то обет? Или сын короля Руперта, который исчез, говорят, сразу после рождения? Изморозь прошла по моему телу. Я поспешно потряс головой. - Рыцарь? Да ты что? Разве я похож на рыцаря? Он скупо усмехнулся. - Вот-вот. Ты даже не заметил, что отказываешься от рыцарства с таким видом, словно я предложил слишком мало. Ладно, я не знаю твоих обетов. Но и другие замечают, что в тебе нет почтения к благородным. Мы в опасном походе, не до манер, понимаешь? Но в замке ты бы за прямой взгляд или грубое слово висел бы уже на городских воротах. Я сглотнул ком в горле. - Учту. Спасибо, Асмер. - Не за что, - ответил он ровным голосом. - Да поможет господь тебе в твоем квесте. Глава 9 Они запрягли волов, я обреченно ждал, что Ланзерот даст приказ всем двигаться, а мне остаться, но неожиданно уже на коне подъехал Бернард. Заново внимательно Осмотрел меня с ног до головы, смерил взглядом ширину плеч, выпуклую грудь, но с особым, каким-то странным напряжением всмотрелся в мое лицо. - Ланзерот, - сказал он хмуро. - Тебе что, не нужен лишний носильщик? Даже если погибнет в первый же день, зато будет кому смотреть в дороге за животными. Ланзерот бросил в мою сторону быстрый взгляд. Впервые я уловил на его бесстрастном лице признаки не свойственного рыцарю колебания. - Зачем он нам? - Ланзерот! В голосе Бернарда я уловил намекающие на что-то нотки. Ланзерот возразил: - Он сгинет на полдороге к перевалу. - Его смерть будет на моей совести, - заявил Бернард. - Ну да, - сказал Ланзерот, - одной больше, одной меньше... А что ответишь господу на Страшном суде? - Отбрешусь, - отмахнулся Бернард. - Зато с паршивой овцы хоть шерсти клок. Если он по доброй воле, его кровь не запятнает наши руки. А предупредить... уже предупредили. Ланзерот поморщился: - Предупредили? Этот олух хоть представляет, куда мы едем? Хорошо, еще сутки! Расскажи ему о нашем королевстве. Но только правду! Он сам сбежит. Мое сердце колотилось так, что мир шатался, а в седло удалось взобраться только с третьей попытки. Я подумал, с чего это так счастлив, если там обещают жуткую смерть в первый же день, но беспричинное ликование раздувало грудь, как труха распирает перезревший гриб. Асмер подмигнул: - А знаешь, почему Ланзерот позволил тебе ехать еще сутки? - Почему? - Ты что-то брякнул про Улафа. Ты что о нем знаешь? Я вспомнил страшный сон, поежился. Все тело опахнул странный холод, словно по голой коже посыпался мелкий злой снежок. - Да ничего. Просто его видел. - Какой он? Я как мог описал Улафа. Асмер кивнул. - Да, это он. Улаф - один из сильнейших рыцарей короля Карла. Говорят, он продал душу дьяволу, тот его сделал сильнейшим на земле, но как своим знаком наделил звериной мордой. Они с Ланзеротом сшибались дважды. Гром и треск окрестный люд слышал за милю! И зарница на полнеба... Теперь оба рыщут в поисках третьей, последней схватки. И Ланзерот, возможно, надеется, что ты можешь подсказать, где этот Улаф. Я спросил тревожно: - А что мне надо узнать о вашем королевстве? Асмер помрачнел, ехал молча. Я хотел повторить вопрос, Асмер внезапно выбросил руку в сторону. Я проследил за указующим перстом. Почти у края земли едва заметные домики, ровные квадраты полей, темная зелень садов. - В той деревне и не представляют, - сказал Асмер непривычно жестко, его обычно чистый музыкальный голос стал хриплым, - что за жизнь в Пограничных землях! У вас здесь если кто-то кому морду набьет - это разговоров на месяц, свинья опоросилась - неделю судачат. - А у вас? - У нас то одна деревня, - сказал Асмер, - то другая... просто исчезают ночью. Из тех, кто выдвинулся дальше других... В лучшем случае находим обглоданные кости. - Звери? - Хуже. Люди. Я ощутил, как по спине снова пробежал липкий холодок страха. - Люди? - Люди хуже зверей, - объяснил Асмер так обыденно, что я с ужасом понял, что для Асмера это так же понятно и привычно, как то, что вслед за летом приходит осень, а потом - зима. - Но люди ж не едят людей... - Еще как, - ответил Асмер мрачно. - И вовсе не из-за голода, понимаешь? Я прошептал: - Нет... Асмер снова надолго замолчал. Я настолько свыкся с седлом и конем, что иногда казалось, что я стою на месте, а навстречу сами плывут деревья, обходят справа и слева, над головой проплывают зеленые ветви. Подъехал Бернард, взглянул раздраженно на Асмера. - Знакомишь с Зорром? Расскажи, расскажи... Нет, я сам скажу этому молодому дурню. Он не понимает, что в наших землях не прожить и дня жителю... ну, из теплых нор. Не говоря уже о землях Тьмы, куда не решаются уходить даже самые отважные, но даже в самой простой и мирной деревне королевства Зорр надо постоянно быть готовым к бою. Я спросил невольно: - Почему? - Эх... - сказал Бернард, в суровом голосе прозвучала смертельная усталость и насмешка. - Ты можешь себе представить, что дерево может прыгать с места на место? Не часто, конечно, неделями готовится, вытягивает корни, но зато разом прыгает шагов на пять, а то и больше. И если ты не был в какой части леса с месяц, то у тебя уже нет ориентиров. Всякий раз по новому лесу! Трава другая, листья то острые, как бритва, то с острыми, как крючки для ловли рыбы, шипами. Постоянно дерутся друг с другом, топчут, захватывают земли, и с каждым годом лес все смертоноснее... Да что там лес! Я ж говорил, даже в родной деревне мужчины круглые сутки несут охрану. У нас заборы не только вокруг городов, но даже деревни мужики ограждают, а сами дежурят на вышках! И все равно каждый крестьянин, даже крестьянский ребенок, знает, что делать, когда по земле скользнет крылатая тень, когда ветер донесет волчий запах... Асмер коротко хохотнул, перебил: - А помнишь, к нам как-то приехал один знатный рыцарь с оруженосцами? В первую же ночь сожрали всех его слуг, а когда он все увидел, ужаснулся и хотел уехать, какая-то крылатая тварь подхватила его за воротами вместе с конем... - Рыцаря? - спросил я. Бернард двинул плечами. - Наверное, позарилась на блестящие доспехи. Все крылатые любят блестящее. А жаль. Доспехи бы пригодились. У него добротные доспехи... были. Из хорошей закаленной стали. Так что всякий, кто приезжает к нам из ваших избалованных земель, может сразу рыть себе могилу. Долгое время ехали молча. Я пытался представить себе жизнь в Пограничных землях, но выходило что-то вроде линии, где Россия соприкоснулась с мусульманским миром. Оттуда надвигается нечто непонятное, злое, истребляющее наш мир, а мы только слабо отбиваемся, ропщем, мечтаем как-то уцелеть, обойтись без драки, сами увиливаем от стычек и детей отмазываем от армии. Конь под Бернардом тревожно фыркал, прижимал уши, будто увидел огромного волка, храпел. Я посмотрел на Бернарда и ужаснулся. Лицо старого воина потемнело от внезапного гнева, глаза засверкали, а верхняя губа приподнялась, показывая крупные желтые зубы, уже основательно стертые, но все еще ровные и крепкие. - Мразь... Мерзавцы!.. Хуже даже не Тьма, с которой сражаемся. Там все понятно. Но когда удар в спину! Он задохнулся, каменное лицо изломала гримаса. Мне почудилось, что трещины вот-вот пойдут глубже, раздастся треск, посыплются гранитные осколки. Бернард злыми глазами смотрел прямо перед собой, вдруг вздрогнул, потер рукой в железной перчатке грудь. Асмер сказал мне негромко: - Это он о королевстве Мордант. - А что это? - Соседи. В прошлом ими правили знатные рыцари. Хороший рыцарский род... Конечно, мы всегда соперничали, набирая силу. Мы начали одновременно строить замки, крепости, плечом к плечу дрались с нечистью. Ну, не мы сами, а наши прадеды-переселенцы. А потом, когда оттеснили нечисть, то, понятно... Понятно? - Нет, - признался я. - Начали воевать друг с другом, - объяснил Ас-мер. - А как же иначе? Сперва в торговле, на турнирах, а потом и потихоньку баловались набегами... Но если мы все в рамках рыцарства, даже в набегах то они, надеясь с нами покончить, вступили в союз с Темными силами! Я ахнул. - Да как они... могли? - Человеческое тщеславие - страшная вещь. Но сейчас у нас мощи святого Тертуллиана, к тому же... не знаю, можно ли тебе это сообщать, но мы везем доспехи и оружие, скованные лучшими оружейниками империи!.. Мы разобьем Мордант, разрушим их замки и крепости, а на том месте заставим вспахать землю и засеять рожью! Асмер задохнулся от ярости, как до этого Бернард. Похоже, везде соседа ненавидят больше, чем дальнего врага. Я слышал его шумное дыхание, потом Асмер сказал отрывисто: - Что-то повозка отстает... Подожду. Бернард кивнул. Дальше мы ехали некоторое время молча стремя в стремя. Дважды Бернард задирал голову, глаза обыскивали небо, но и тогда лицо оставалось злым и суровым, словно он смотрел в наполненную гадами пропасть. Я с сочувствием глядел в немолодое лицо. Скала скалой, но все же прошлые схватки, битвы, сражения, просто тяжелые походы и ночевки у костра оставили свой след. Как на лице, так, возможно, и на сердце. А сердце - это инфаркты, ишемия, недостаточность, давление... Тяжелые брови старого богатыря сомкнулись на переносице. Глаза потемнели, смотрят вперед невидяще. Возможно, вспомнил о погибших, о тех, кому предстоит погибнуть. Я сказал негромко: - Но если жизнь там так ужасна, Бернард, ты, можно сказать, свой долг перед человечеством выполнил. На тебе шрамов больше, чем на молодом щеголе пуговиц. Он взглянул исподлобья, с подозрением. - О чем ты? Что за дурная привычка говорить издалека, как будто готовишь удар в спину! - В моих краях, - сказал я торопливо, - есть обычай, что людей, которые очень много трудились или воевали, а потом уже постарели, но даже если еще в состоянии пахать или держать меч, их все равно отпускают на покой. Покой - это когда они в тепле и достатке, уже не подвергают себя лишениям. Они, понимаешь, уже заслужили отдых! Послышался топот, на красном коне выметнулся из-за зеленого леса и пошел догонять нас такой же красный, как и конь, шар. Если бы не торчащие из-под шлема длинные красные волосы, не красная всклокоченная борода, я все равно узнал бы Рудольфа, только у него красный щит, красные штаны и даже сапоги красные. Конь готов был мчаться дальше, но Рудольф остановил его подле нас. Рот распахнулся, Рудольф хотел что-то сказать или сострить, но, увидев суровое лицо Бернарда, захлопнул рот с таким стуком, что конь пряднул ушами. Бернард покачал головой. - Что у вас за края... То-то ты весь странный. Я не подлый наемник, Дик! А наемники, запомни, все подлые. Все. Не подлых не бывает. Я не наемник, который дерется за плату, чтобы потом на отдых... Нет ни покоя, ни отдыха тем, кто защищает родину, добро, имя господа. Мы отдаем себя целиком, только так можно и надо. Рудольф зевнул, сказал с полнейшим равнодушием: - Бернард, оставь. Он не понимает. Он думает, что смысл жизни в благополучии. А для мужчин это прозябание. Да и вообще для людей. Ну и что, если мало кто из нас доживет до седых волос вообще? И что никто еще не умер в постели от старости? Человек все равно умрет! Даже короли мрут как мухи. Так не лучше ли прожить красиво? Я опустил глаза. Мое поколение, которое уже выбрало пепси, это прожить красиво понимает иначе. - Там Ланзерот подстрелил оленя, - сообщил Рудольф. - Пока подъедет повозка, мы успеем освежевать! Еще сутки пути, а вечером Ланзерот едва ли не впервые обратился ко мне, хотя голос звучал все так же холодно и недружелюбно: - Все. Там за холмами последнее мирное село, куда все еще не дотянулись Черные силы. Но даже здесь ты не будешь в безопасности. Бернард, везти дальше этого молодого простолюдина - гибель. Бернард кивнул: - Да, я ночью об этом уже думал. Оставим. Дик, ты слышал? Я ответил мертвым голосом: - Слышал. Принцесса сказала ласково: - Дик, я освобождаю тебя от присяги служить мне и повиноваться мне. Ты свободен. Священник осенил меня крестным знамением. Глаза его так и впились в меня. Ожидал, наверное, что закричу страшным голосом, меня охватит пламя или превращусь в черта с рогами и длиннющим хвостом. Но хотя ничего не случилось, острое лицо отца Совна-рола осталось таким же злобным и подозрительным. Ты защитился какими-то заклятиями, говорил его взгляд, но сила божья со мной, и я тебя, проклятое исчадие ада, все равно обращу в прах! Солнце опускалось к горизонту, Ланзерот выехал вперед, высматривал место для ночлега. Я вертелся в седле, чувствуя странный зуд. Очень уж узнаваемые холмы и овраги тянулись справа и слева. Мучило странное ощущение, что когда-то я уже все это видел. Сердце стучало все чаще. Бернард поглядел с сочувствием, буркнул: . - Ты будешь жить долго и счастливо. А это... это все забудется. Я ответил невпопад: - Сэр Бернард, если найду по дороге меч, мне позволят его оставить себе? Бернард двинул тяжелыми плечами. - Нет, конечно... Все, что найдет простолюдин, принадлежит его владельцу. Асмер быстро вставил тоном знатока: - Или хозяину земли, где нашел! Бернард кивнул, по крайней мере, я так истолковал это едва заметное шевеление огромного котла на массивном теле. - Да, или владельцу... - Э-э-э! - раздалось сзади могучее. Рудольф ехал за нами следом, а еще дальше тащились волы с красной в лучах заката повозкой. Глаза Рудольфа были хитрые, он захохотал победно. - Законники! А у Дика случай-то особый! Бернард бухнул, как ударил обухом в толстое дерево с огромным дуплом: - Какой? - Догадайтесь с трех раз? Бернард задумался, Асмер же, более быстрый, вскричал обрадованно: - Ну, еще бы! Как я сразу не подумал? Рудольф, ты не такой дубина, как выглядишь. Дик уже свободен от клятвы служить принцессе, но еще не принес клятвы другому господину! Так что все, что найдет на ничейной земле, в самом деле станет его собственным. Я привстал в стременах, глаза жадно шарили по Долине. Сверкающие горы все так же далеко, слева темный лес, вон там глубокий овраг, два одиноких Дуба, огромная береза со сросшимися стволами... - А что ты надеешься найти? - спросил Бернард с легкой насмешкой. - Меч, - ответил я. - Длинный меч с извилистым лезвием... Черная рукоять... - Ого, - сказал Бернард уважительно. - Я слышал о таких мечах... Но ты откуда знаешь? - Можно мне чуть отлучиться? - крикнул я. Не дожидаясь ответа, дернул повод, конь повернулся нехотя, уже слышал, хитрюга, о скором привале. Я ударил каблуками в бока, конь пошел ленивой рысью. Я жадно осматривал с высоты седла все ямки, а когда взгляд зацепился за темную груду, сперва не поверил глазам. Конь остановился. Я соскочил на землю, ноги сами понесли к находке. Металлический шлем лежит отдельно, обглоданный череп выкатился, из пустых глазниц уже торчали зеленые стебли. Панцирь почти цел, только смялся, словно выпавшее из гнезда на высоком дереве яйцо. В дыры и трещины проникли жуки, черви, муравьи, источили плоть. Я с омерзением видел только гладко обглоданные кости. Меч тускло блестел в трех шагах. Трава поднялась, почти скрыла его, но меня внезапно тряхнуло, так что я скрючился, присел. В животе появилась холодная резь. Перед глазами мелькнула жуткая картина, что не успей тогда с кинжалом, то здесь лежал бы я сам, а не этот... этот скелет. На подгибающихся ногах доковылял, присел. Пальцы потянулись к рукояти и застыли в воздухе. Пурпурные ножны, похожие на застывший луч вечернего солнца, золото по ободку, золотая полоска до самого суживающегося кончика, похожая на генеральский лампас, выпуклые накладки, тоже из золота. Середину ножен занимают сцены битвы людей с драконами, но я уже не мог оторвать взгляд от прекрасной и зловещей рукояти, крестообразной, с ребрышками для пальцев и округлой на конце. Осторожно коснулся, но пальцы сомкнулись с такой жадностью, словно я догнал уходящий поезд и успел ухватиться за поручень. Меч начал выдвигаться, блестящий, как зеркало, обоюдоострый, с острейшими даже с виду краями и суживающимся лезвием. Меч огромен, лезвие блестит, как ледяная сосулька, слегка извилистое и в то же время прямое, длинное, узкое... а рукоять широкая, рассчитанная на крупную мужскую ладонь. По всему телу прошла волна. Я разогнулся уже с мечом в руке. Рифленая рукоять лежит в ладони как влитая. Я вскинул меч к небу. По всему телу пробежала дрожь. За спиной послышался стук копыт. Я медленно повернулся, узнав по шумному храпу коня Бернарда. Старый воин остановился в трех шагах. Я увидел застывшее лицо, в глазах безмерное удивление. - Святые небеса! - выговорил наконец Бернард. - Меч!.. Извилистое лезвие, черная рукоять!.. Я указал за спину. - Там еще доспехи. Правда, они не в порядке. Бернард покачал головой. Огромное мясистое лицо даже побелело от волнения. Он обернулся, крикнул таким зычным голосом, что конь недовольно затряс головой, а я и вовсе присел к земле, как от внезапного раската грома: - Ланзерот! Ланзерот! Привал сделали неподалеку, раньше намеченного срока, безумно обрадовав измученных волов. Собрались все, даже священник вышел и смотрел на меня подозрительно, исподлобья. Принцесса сияла, а когда ее взгляд падал на меня, в ее чистых глазах вспыхивали веселые искорки. Бернард велел: - Покажи им! Меч пошел из ножен неожиданно легко. Даже легче, чем в прошлый раз. Я ощутил недобрую тяжесть в руке. Пальцы стиснули рукоять с радостным ожиданием чуда. Я поднял меч острием кверху, как тогда. На отточенном кончике нестерпимо ярко засверкало багровое солнце. Крестообразная рукоять как будто вросла в ладонь. Я опустил меч горизонтально, меч казался продолжением руки. Рудольф хмыкнул. Я вздрогнул, нервы на пределе. Только глаза Ланзерота ничего не выражали. Я неуклюже взмахнул мечом, сделал выпад, как должен делать воин в моем представлении, развернулся и несколько раз взмахнул мечом направо и налево. Бернард и Асмер переглянулись. Ланзерот снова смолчал, а Рудольф сказал ревниво: - Как оглоблей... Таким мечом! - Дурень, - согласился Бернард гордо, - но зато какой здоровый! Все-таки это ж двуручный меч. Я опустил взгляд на рукоять. Там еще немного места, но не на вторую ладонь, а так это, на два-три пальца. - Ладно, - сказал Бернард. - Я знаю, что вы все думаете. Простолюдин с мечом! Но мы сами ему обещали. Он имеет право на любую находку. А что нарушение, так что-нибудь придумаем. Ланзерот вскинул бровь, она красиво изогнулась. Он сказал только одно слово, но значило оно очень много. - Мы? Бернард подбросил в костер веток, развел руками. - Ланзерот, ты знаешь, я сам хотел парня оставить в ближайшем селе. Но сейчас... Ланзерот брезгливо поморщился. - Что? Пророческий сон?.. Не по-мужски верить в сны. Иной раз совпадает, но чаще ведет в трясину. Мужчина должен смотреть правде в глаза. Бернард покачал головой. - Ты как хочешь, но я попрошу принцессу рассудить. Я бы Дика взял с собой. Правда, погибнет через недельку-другую, но грех не попользоваться его возможностями. Принцесса смотрела внимательно. В ее чистых глазах была такая душевная доброта, что у меня снова защемило сердце, страстно захотелось опуститься на колени - нет, упасть с размаха и преданно смотреть в ее лицо снизу вверх, смотреть с рабским обожанием. - Как ты узнал, что там меч? - Мне просто снилось, - ответил я торопливо. - Просто снилось!.. А когда сегодня я увидел вот те сосны, я подумал, только подумал, хоть это и смешно, что я там... ну там то, что я видел, когда летал... Асмер сказал саркастически: - Ах, он летал! - И все совпало? - спросила принцесса серьезно. - Нет, - признался я. - А что не так? - Неподалеку было дерево, - ответил я. - Я рассмотрел хорошо! Огромное, с черными растопыренными ветвями. - Мертвое? - спросила принцесса. - Могло рассыпаться в труху. Ее глаза блестели, ей явно очень хотелось верить в мой сон. Я покосился на высокомерного Ланзерота, хмурого Бернарда, вздохнул, развел руками: - Мертвое, без листьев, но крепкое, хоть и с отвалившейся корой. Ствол блестящий, без единого дупла. Такое не скоро станет трухой. Ланзерот смотрел все так же холодно, Бернард чуть наклонил голову. Принцесса сказала порывисто: - Да, это сон. А что не все в нем совпало, так это же вещий сон! Господь наш насылает дивные сны своим созданиям, дабы мы постигали его... Его дивные Деяния и замыслы... Она запнулась. Бернард крякнул, сглаживая неловкость, прорычал: - А значит. Дик волен ехать с нами. Он предупрежден, что в нашем мире опасность ждет его на каждом шагу. Мне было неловко за свой меч перед Ланзеротом, перед Бернардом и Рудольфом, даже перед Асмером, тя Асмер предпочитал любому оружию лук, из которого он пускал стрелы с ужасающей скоростью и точностью. Я отошел за кусты, кони поблизости щипали траву. На меня посмотрели с удивлением: с какой стати мол, человек тащит из ножен меч, да еще с такой осторожностью, когда его надо выхватывать быстро, в ярости, с бешеным криком... Мои пальцы вспотели от волнения. Меч выходил из ножен дивный, неземной, словно бы скованный из неведомого металла. Конечно, это железо, но я-то знаю, как всякие присадки меняют свойства железа до неузнаваемости, ведь чугун - тоже железо, как и высокоуглеродистая сталь, что режет обычное железо, словно траву... За спиной треснула ветка. Я в испуге оглянулся. В двух шагах стоял Бернард, в руке - прутик. Краска стыда залила мое лицо. Огромный Бернард подошел совершенно бесшумно, а веточку явно сломал намеренно. - Прекрасный меч, - прогремел он низким голосом. - Ты не трусь, Дик. Не лезь на рожон, но и не стелись. Это твой меч по праву. Даже король не отни мет у тебя этот меч. Тем более никто из нас. Я прошептал: - Спасибо, Бернард. Ты все понял. - Конечно. Но ты не стелись. - Да, спасибо. - Но и не задирай нос, - сказал он строго. - А ты странный какой-то. Нет, даже не тем, что во сне.... слыхал, колдуны так умеют. Ты странный, что иногда ведешь себя, как будто ты переодетый король, а потом ты простолюднее самого что ни есть простолюдина... Я сказал упавшим голосом: - Ну, ты ж знаешь... В каждой деревне свои обычаи. Но мне в самом деле неловко, что такой меч у меня, а не у тебя или Рудольфа. Даже у Ланзерота, мне кажется, не такой... Бернард протянул руку, я вложил в нее меч. Заходящее солнце играло на лезвии, иногда по нему пробегали волнистые оранжевые молнии, на кратчайшие мгновения возникал странный узор, даже чудились знаки, и снова лезвие вспыхивает от рукояти до кончика, как огненный факел... - Это дивный меч, - произнес Бернард тихо. - Только у Галахада такой же... - Кто такой Галахад? Голос Бернарда стал еще ниже: - Земля еще не рожала рыцаря такой мощи и отваги, как сэр Галахад. Он был сильнейшим рыцарем как в Срединных королевствах, так и на Пограничных землях. Его отвагу и превосходство признавали даже Черные силы, что вовсе дивно, ибо они никогда не признают наших ценностей... - Значит, он в самом деле стоил того, - сказал я. - А где он? - Сгинул лет пять тому, - ответил Бернард сурово. - Но никто даже не скажет, где. Такова мужская доля, Дик! Мы можем сложить головы не только в славной битве, хотя этого очень бы хотелось. - Он воевал один? - Да, Дик, а как иначе? Не было таких, кто мог быть с ним рядом. Эх, был бы Галахад жив, вся эта война с Тьмой могла бы выглядеть иначе... Ладно, потрудись здесь, но далеко не отлучайся! Даже с такими мечами гибнут, как видишь. Глава 10 Утром, когда запрягали волов, Бернард уже в кольчуге и доспехах подошел ко мне и сказал негромко: - Слушай, тебе не больно верят, но я человек, которому надо довезти то, что везем. А для этого я ухвачусь за любую соломинку. Ты тоже эта... соломинка. Я сказал с готовностью: - Приказывай! Ты всегда заступался за меня. - Ты того... смотри эти сны, - сказал Бернард сердито. - Смотри внимательно. Мне что нужно? Мне нужно, чтобы мощи в замок, понял? А ты полетай во сне, как ты вот летал, когда этот труп нашел!.. Полетай, посмотри вокруг. Сам видишь, за нами охотятся. А чем ближе будем к своему королевству, тем проще нас отыскать. Сейчас натыкаются по случаю, еще можем затеряться, дорог много... тем более что прем вообще без дорог, но когда, я ж говорю, окажемся ближе, нас только слепой не перехватит! Я поежился, сказал, отчаянно страшась, что примут за труса, коим на самом деле я и являюсь, как всякий человек с нормальной психикой: - Я бы конечно... Но в последнее время что-то не получалось! Либо спал как убитый, либо что-то страшное лезло... Честное слово!. - Гм, - ответил Бернард. Подумал, уронил снова: - Гм... Но ты пробуй, ладно? - Да, конечно, - пообещал я. Краска прилила к ушам, Бернард все же может понять, что мне страшно, как зайцу в логове льва, - Я обязательно, обязательно! - А может быть, - сказал Бернард задумчиво, - тебе что-то надо? - Что? - Ну там благовоний понюхать, требник почитать на ночь, о святых подумать... Я сказал несчастливо: - Не знаю. Я и раньше летал. Ну, у себя... гм, в своей деревне! Большой такой деревне. Но я не знал, что можно вот так... Бернард сказал неожиданно: - А там вряд ли. Это здесь, понимаешь? - Нет, - ответил я растерянно. - Эх, деревенщина... Мы вступили на земли, куда проникает Тьма. Здесь еще благодать господня, но люди уже местами поддаются искушениям дьявола, разумеешь? Не разумеешь... Словом, здесь уже возможны всякие чудеса. Ну, по малости, по малости. Хотя ты же знаешь, что господь не позволяет им твориться. Лицо его было суровое, челюсти сжаты, он смотрел на далекую линию горизонта сурово и вызывающе, а я, напротив, трусливо уронил взгляд. Кажется, даже начал горбиться. - Так почему же... Или это от дьявола? Бернард поразмыслил, пожал плечами. - Может быть, - ответил он. - А может быть, и нет. Я ж говорю, мы вступили на земли, куда проникает Тьма с ее волшбой, чарами и прочей мерзостью, противной душе христианина. Так что все чудеса - от дьявола. Но господь мог бы дать такие же силы - нет, возможности! - и верным слугам своим. Я видел, что когда раны нашим воинам нанесены нечистым оружием, то священники залечивают такие раны одним божьим словом, одной молитвой! А если без волшбы, то тогда священники читают молитвы впустую. Тогда там трудятся лекари, а священники могут только дать отпущение грехов умирающему. Ну, в общем, это все тебе расскажет Совнарол. Если доживешь, конечно. А для меня важнее, чтобы ты предупреждал, когда в нашу сторону кто-нибудь едет. Или на кого мы сами можем наткнуться. Чтоб обойти, конечно. Только дурень полезет в драку ради драки! А уж от бога или дьявола твои видения - пусть разбирается патер. Мое дело - довезти святые мощи! Рудольф на передке телеги, который я упорно называл козлами, закричал, засвистел, щелкнул кнутом. Волы нехотя сдвинулись с места. Ланзерот снова впереди, священник и принцесса в повозке, Асмер оттянулся в арьергард, а я, как обычно, болтался как дерьмо в проруби, не зная, где мое место. Бернард заезжал то справа, то слева, осматривал впереди мелкие овражки, где могла затаиться засада. Неожиданно он хлопнул себя по лбу, повернул коня ко мне. Я насторожился, ничего хорошего пока не ожидая, тем более что Бернард буквально прошивал меня насквозь взглядом. - Ты говорил еще о дереве... Я не понял, переспросил: - Каком? - Тебе ж снилось! - А, - вспомнил я, - но его нет поблизости... Так что не все совпадает. Он кивнул. Глаза его буравили меня, а каменное лицо чуть дрогнуло, изменилось, словно пробежала струя прозрачной воды. Бернард то ли хотел что-то выразить, то ли старался удержаться от выражения. - Не знаю, - рыкнул он недовольно, - говорить тебе или нет... - Что? - Словом, я съездил туда еще разок. И осмотрелся внимательнее. Сердце мое заколотилось чаще. - И что? - Да так... Там земля серая от золы. Ветер унес пепел, но крупные угли дождь вбил в землю. Да и трава хоть там высокая, но толстые корни дуба кое-где выпирают. Я бы сказал, что недели две тому здесь была хорошая гроза!.. Молния сожгла крепкое сухое дерево, . а на хорошей золе трава успела вымахать сочная и спелая... В эту ночь, когда я впервые ехал уже как член команды, нет, такого слова еще не знают, член отряда, я страстно жаждал увидеть пророческий сон. Может быть, когда я летал над ночной Москвой, те сны тоже были пророческими, только я, жалкий ламер и лузер, этого не знал. Но даже здесь не дошло бы до дурака, если бы случайно не наткнулся на это место призрачной схватки... Тепло проникло внутрь моего тела, я чувствовал, как мышцы расслабляются, разбухают от прилива крови, что вымоет за ночь молочную кислоту или проще - усталость, наполнит ткани живительным кислородом. Перед глазами начали проступать призрачные картины, хотя я все еще чувствовал тяжелое, как бревно, тело, бок колол сучок, однако это размывалось, а видения становились четче. Это сон, напомнил я себе настойчиво. Во сне можно летать. И я полечу, полечу... Сперва снилось, что под звон боевых труб я красиво и ловко вскочил на сильного, горячего коня, навстречу рванулась земля, понеслись, разбегаясь в стороны, стены, набежали и сами собой распахнулись городские врата, а я несся, как огненный демон, меч в руке удлинился, с него ветром срывало искры, и где падали они на землю, там вспыхивали пожары. Я слышал испуганные крики. Сотни людей... а потом уже тысячи со страхом называли мое имя... А я все мчался, с легкостью опрокидывая бросающихся на меня противников, рассеивал целые армии, рушил крепости, и вот уже меня называют королем... Очнулся весь в поту, сердце колотилось часто-часто. Я уже видел согнутую фигуру сидящего Бернарда, и когда он только спит? - багровое пламя костра, но сон уходил неохотно, в ушах все еще звучали крики умирающих, а в душе теплилось сладостное чувство победителя... Поджал колени, укрылся с головой, сердце замедлило бег, я снова бежал, летел, справа и слева темнели скалы. Я с трудом заставил свое бурлящее сознание умерить пыл, завис в темноте, старательно вычислил во тьме внизу искорку огонька - наш костер, - снизился, удостоверился, лишь потом понесся над темной землей. По-моему, меня несет сейчас не на юг, куда мы едем, но я никогда не был ни бойскаутом, ни зарничником, по прямой туда и обратно - для меня уже подвиг, да и то могу потеряться... Звезды блистали так близко, что едва не рвали плащ. Кстати, откуда у меня плащ, сроду плаща не было... Далеко впереди внизу почудился слабый свет, я снизился, меня по-прежнему нес бурный поток, точка света начала расплываться, превратилась в слабое свечение. Я снизился, сердце сжало предчувствие беды. Странное свечение выхватывало из ночной тьмы крохотные строения, а когда я снизился еще, рассмотрел внизу целый город. Целый город, где ни в одном окне не горит свет. Во сне, как я уже говорил, человек не в состоянии чувствовать удивления, что - то в мозгах отрублено на фиг, но страх я ощутил вдвойне, не страх даже, а ужас, что пронзает каждую клеточку тела. Земля приблизилась, я согнул ноги, твердая почва ударила в подошвы. Я едва не упал, как парашютист, сделал несколько быстрых шагов по движению полета, а дальше пошел тихонько, осторожно. Меня трясло, я с ужасом смотрел на стены города, где не видно стражей, на открытые ворота, даже не выбитые, а распахнутые настежь, но еще на дороге под подошвами захрустели кости и черепа, а когда миновал ворота, стало дурно от множества скелетов, среди которых много детских. Я шел неслышно, но почему-то меня сопровождал звонкий цокот, словно за спиной шел по булыжной мостовой подкованный конь. Я ежился, поглядывал по сторонам, пугливо втягивал голову в плечи. Дома по обе стороны стояли мертвые, с выбитыми окнами, с сорванными ставнями. С высоты своего роста я заглядывал в квартиры - везде черная пустота, изломанная мебель, кое-где скелеты, дважды видел россыпь костей в креслах. Между домами земля, разрыхленная дождями, дала приют жесткой траве. Та расшатывает и выворачивает могучими корнями булыжники, взламывает стены сараев, амбаров, складов, конюшен. В кузницах не горят горны, из опустевших булочных не доносится запах свежеиспеченного хлеба. В середине города - мрачный замок. Я подивился огромным глыбам, что за великаны складывали такое чудище! Подъемный мост опущен, ворота распахнуты, а узкие окна-бойницы оплетены сверкающими на солнце серебряными нитями паутины. Я уже собирался войти в замок, хотя сердце еще сильнее сжало предчувствием беды, как вдруг справа блеснул свет. Да, в сотне шагов небольшая приземистая церковь. Под массивной дверью полоска света, но не оранжевого или багрового, как от свечей или масляных светильников, а странно белого, трепещущего, как далекий свет электросварки. Я сделал по направлению к церкви пару шагов, цокот копыт за спиной стал громче. Невольно оглянулся: на миг словно бы проступило видение бледного коня. Я услышал грозный храп... и вдруг двери церкви распахнулись. Оттуда, как прожектор, ударил сверкающий белый свет, настолько яркий, что даже черные косяки ворот засверкали и заискрились. Я невольно выставил впереди себя обе ладони, с усилием сделал шаг. Свет слепил и через пальцы, я упорно продвигался ему навстречу, пытался что-то рассмотреть, вокруг страшная слепящая тишина, даже грохот подкованных копыт истончился до звука бубенца и пропал. Свет не померк, просто стал дружелюбным, едва я поставил ногу на порог. Внутри вся церковь не больше, чем зал средних размеров, несколько простых лавок, даже без спинок. На стенах в старинных медных подсвечниках горят свечи, но не видно, чтобы оплывал воск, а у противоположной стены с книгой сидит очень старый священник с выбритой тонзурой. Простая ряса из грубой материи подпоясана веревкой, я решил, что это не священник, непохоже, а кто-то из монахов. - Добро пожаловать, сын мой, - произнес он, не отрываясь от книги. - Что привело тебя? Я сделал еще пару шагов, остановился. - Что-то привело, отче. Он отложил книгу, поднял голову. Глаза воспаленные, с потрескавшимися капиллярами, а под глазами многоярусные мешки, похожие на старые рыболовные сети, вывешенные для просушки. - Кто ты? - спросил он тревожно. - Заблудшая душа, - ответил я горько. - Но только я еще не знаю, хочу ли выйти из своего сумрака. В выцветших глазах священника впервые появился Ужас. Почему-то мне почудилось, что он не так бы испугался, появись перед ним сам в огне и грохоте дьявол. - Кто ты? - повторил он осипшим голосом. - Почему твоя душа мертва, как придорожный камень? В ней ни огня, ни тьмы... Почему я не вижу ангела - хранителя за твоими плечами... - Отче, - сказал я и впервые ощутил, что без усилий могу произнести это слово. Священник стар, годится не только в отцы, а в деды-прадеды, это совсем не те православные толстомордые сверстники с выпирающими животиками и перстнями на всех пальцах, что пробовали совать мне волосатые руки для поцелуев. - Отче, что я могу сказать? Вот я есть... или даже есмь... - В тебе нет бога, - прошептал священник. Он всматривался в меня с ужасом, худые плечи зябко вздрогнули. - В твоем сердце пустота, страшная пустота... Ты - страшен. Я взмолился: - Я знаю!.. Если бы я не знал! У меня стогерцовый ящик с дэвэдэ-приводом, антенна берет двести каналов, выделенка на сто пятьдесят килобайт в секунду, двести гигабайт музыки... но церковной там нет... почему-то. Священник с трудом опустился на колени, долго молился. Когда поднял голову, взгляд его шел снизу вверх, в глазах оставался тот же страх, к которому добавилась глубокая печаль. - Да, в тебе нет бога. Но ты отрицаешь и Зло. Как ты живешь, несчастный? - Просто живу. Я с горечью видел, что в самом деле удивил и потряс этого человека, видавшего много на своем веку, а еще больше узнающего на исповеди. - Но как? - спросил он почти шепотом. В глазах стоял ужас. - Как можно жить без бога в душе... или без дьявола? Я развел руками. Не объяснять же, что в моем мире целая страна, а то и все человечество живет в такой же страшной пустоте. Оттягиваемся, балдеем, прикалываемся, расслабляемся изо всех сил, только бы не знать, не задумываться, не заглядывать в будущее дальше, чем день получки. - Я не знаю, - ответил я упавшим голосом. - Вообще не знаю, живем ли... Скажи, отче, как здесь так все получилось? Он помолчал, сказал надломленным голосом: - Мы расплачиваемся за свою беспечность. Пока шли с верой в бога - побеждали, и побеждали легко. Даже, может быть, слишком легко. И возгордились, вознеслись... О боге начали забывать. И вот силы Тьмы, оправившись, обрушились с невиданной мощью. Ты зришь, что осталось от города. Людей либо убили, либо... Словом, живые завидуют мертвым. - А как уцелел ты? Он ответил с некоторым удивлением: - Это же церковь! - Ах да, - пробормотал я. - Ну конечно же... Люди бросились грабить дома, а нечисть в церковь не войдет... Церкви - места, где всяк и все находит спасение. Отец, я много слышал о Великой Битве, мне показывали по дороге ее следы, но есть ли что о ней в церковной библиотеке? Он посмотрел на меня с осуждением: - Церковной? - Ну да. Не в церковной литературе, а в церковной библиотеке. Я слышал, монахи, как хомяки, стаскивали в монастыри и церкви все найденные рукописи, книги... Священник сказал строго: - Сын мой, ты говоришь о языческих библиотеках! - Ну и что? - спросил я. - Знания, они и есть знания. Они не могут быть плохими и хорошими. Плохими или хорошими бывают только люди, применяющие эти знания. Я говорил уверенно, с апломбом, так как много раз слышал подобные слова, которые применялись и к ядерному распаду, и открытию динамита, и автомобилю. Священник с сомнением покачал головой, вздохнул: - Это не совсем так. Я мог бы объяснить, что даже знания могут быть очень... нехорошими, нежелательными, но это долгий и сложный разговор, а человек с мертвой душой, как мне кажется, примет только легкий и быстрый результат. Верно? - Верно. Так что в рукописях? Их должно было быть немало. Письменность знали задолго до рождения Иисуса Христа! - Увы, - вздохнул священник. - Я, конечно, признаю необходимость сожжения всех библиотек, ведь это не менее опасное и грозное оружие, чем мечи, чем целые армии! Но с другой стороны, мы не сохранили даже карты стран, в которые несли слово божье. Все составляем заново. Однако стань на место первых героев. Ведь им противостояли могучие маги, колдуны, чародеи! В тех библиотеках была их сила, их власть, их умение. Когда король Георг вторгся с горсткой паладинов, он дрался, как потом в старости сообщил прибывшим монахам, с целым войском дьяволов и дьяволят. И сила врага уменьшалась по мере того, как он жег эти библиотеки, разрушал языческие капища и строил на их месте храмы! Я кивнул. Что такое информационные войны, знаю. Мы обвиняем первых христиан по дури и легкомыслию, к тому же с позиции двадцатого века, мол, гады, сожгли Александрийскую библиотеку! На самом же деле языческий мир был силен и грозен, а христиан - горстка, нужно было победить и повергнуть прежде всего чужую идеологию, веру, культуру, низвергнуть чужих богов. Это сейчас сами христиане, спохватившись, начинают спасать остатки культуры всяких там инков, ацтеков, майя и прочих каннибалов. - Но что-то же осталось? - Очень немного, - ответил он. - В городах все библиотеки были сожжены, что понятно. И капища нечестивых колдунов разрушены. Все чародеи, тоже понятно, перебиты... Либо сожжены. Уцелели жалкие крохи, что прятались либо высоко в горах, где не представляли опасности, либо в таких глубоких пещерах, куда ни одна христианская душа не спустится добровольно из страха, что окажется в самом аду... Там же есть и старые фолианты. Но, скажу тебе, если жаждешь знаний, то будешь глубоко разочарован! - Почему? - Не все, что они считали важными знаниями, важно и для нас. Я подумал, кивнул. - Да, понимаю. Простите, святой отец, что потревожил. - Иди с миром, - ответил он. - Не могу дать тебе благословение, ибо ты без бога в душе. Но дивно то, что и Тьмы кромешной в тебе нет. Возможно... только возможно... - Что? - спросил я нетерпеливо. - Ты отвергаешь Зло, - сказал он нерешительно, - а это... Он умолк. Я переспросил торопливо: - Что? - Это может быть первым робким шагом, - ответил он едва слышно, голос потрескивал, как тоненькие сухие веточки в огне, - к богу. Даже не шагом, а мыс - лию, движением, желанием... Я вышел, оттолкнулся от земли и взмыл в воздух. Почти час потерял на пустую болтовню, а ночи летом короткие. Огромная бледная луна заливала мир мертвенным светом, более мертвенным, чем свет люминесцентных ламп. Я видел в полете ночных животных, что днем спят, а сейчас вышли на охоту, но, кроме животных, изумленному взору предстали и крохотные горные рудокопы, что ненадолго откупорили входы в тайные пе - Щеры, легкие светящиеся человечки, похожие на светлячков, странные существа, похожие на морские валуны, что небольшим стадом передвигались из одного темного леса в другой. Потом я летел над залитыми лунным светом холмами, и вдруг по натянутым нервам ударило, как электрическим током. Холмы расступились. Далеко впереди высился замок. Снежно-белый, искрящийся, сейчас он, залитый лунным светом, казался серебряным. Множество башен поднимались на немыслимую высоту, но и там между ними угадывались ажурные мостики, переходы. Крыши зданий блестели, словно покрытые искрящимся снегом. Я раскинул руки, меня поднесло ближе, как аэростат. Разглядел на башнях зубчики, а в самом замке - карнизы, парапеты. Вблизи замок-дворец показался высеченным целиком из глыбы льда, пронизанной ярким светом полной луны. Высокие празднично-стройные башни гордо вздымались к звездам. Флажки на шпилях красиво трепетали, хотя на самом деле ночь была тиха, стояло полное безветрие. Из ворот как раз выезжали рыцари в блестящих доспехах. Молча выстроились по обе стороны дороги. Я чувствовал их холодное напряженное молчание. Вспомнив, что меня могут увидеть только колдуны, я опустился ниже, услышал, как один рыцарь проворчал: - Не знаю, насколько это разумно. Конечно, многое можно отдать за оружие, которое куют гномы. Их доспехи не пробить нашими топорами, а скованные горным народцем мечи никогда не тупятся. Как они это делают? Вдруг это черная магия? Второй возразил: - Если господь допускает существование гномов, то, значит, так в Великом Замысле! Нам ли противиться воле всевышнего? - Я не противлюсь, - огрызнулся первый нервно. - Но одно дело - научить своих оружейников, другое - получать готовое. А я не знаю, как они это делают! - А тебе не все равно? - Нет, - отрезал рыцарь. Второй покачал головой: - Тристерн, ты чересчур... Какая тебе разница? Не дело благородных рыцарей знать, как кузнецы куют железо, а оружейники делают нам доспехи. Ты еще начни допытываться, как добывают в горах железную руду. Рыцарь, которого назвали Тристерном, сказал упрямо: - А если они эти доспехи омывают кровью христианских младенцев? А если мечи закаляют в телах христианских мучеников? Могу ли я брать такой меч в руки? Второй поморщился, прорычал: - Тристерн!.. Никуда не деться, мы торгуем с гномами. Мы им везем все, что они заказывают, а от них получаем... тоже все. - Я знаю. Но мне это очень не нравится. - Мне тоже, - ответил рыцарь. - Но что делать? - А не делать, - ответил Тристерн. - Просто не делать! Мы слишком близко подходим к оборотникам. Да, они обрели огромную мощь... Но цена, дорогой сэр Ульрих, цена? Рыцарь ответил с неудовольствием: - Мы не знаем цену. Говорят, продали души... Но это только разговоры. Никто не видел, продали или нет. Но я сам видел, как один превратил вот такой кусок свинца - не поверишь, благородный друг, с два моих кулака! - в кусок золота! А золото, знаешь ли... Это просто золото. На него, кстати, наш король нанял две тысячи горцев охранять нашу границу от сил Тьмы. Вот так золото, полученное нечестивым путем, сослужило добрую службу. Угодную, кстати, Святой церкви. Тристерн молчал, поколебленный. Наконец пробурчал нехотя: - Все равно мне это не нравится. Умом я понимаю, что так правильно, но почему-то мне гадко. - Мне тоже, - ответил рыцарь раздраженно. - Мой род идет от самого Адальберта Гневного! Двенадцать поколений рыцарей, что верно служили королю и династии. Но другого пути пока нет. Иногда силу приходится черпать не только у оружейников и Святой церкви, но и у оборотников, дьявол бы их побрал всех. Что делать, иногда приходится и так. Скажем, поступаться некоторыми своими принципами. Но, Тристерн, это всего лишь оружие и доспехи! А доблести у нас хватает своей. Однако лицо Тристерна оставалось хмурым. Их отряд перешел на легкую рысь, темный, как подземелье, лес поглотил всех без звука. Гномы, подумал я. Гномы куют лучшее оружие. Понятно, что гномы куют не только оружие лучше, но людей интересует в первую очередь то, чем можно соседа по голове... Мол, лишь бы оружие лучше, чем у него, а с его помощью остальное я сам возьму: жену соседа, его сарай, корову, сад и свиней... Но еще важнее эти странные оборотники! Что за мощь им приписывают? Ночной холод пробирал до костей. Я вздрогнул, поежился, посмотрел на небо. Призрачное тело, повинуясь мысли, метнулось над черной землей, как мне показалось, в обратную сторону. Я не знал, куда меня занесло, а если ночь кончится, то ничего не принесу, а принести хоть байт информации очень хочу... А лучше бы хотя бы килобайтик или мегабайт. Но кому принести? Что принести? Я ничего не помню. Я стиснул челюсти, настойчиво повелел себе вернуться. Вернуться, вернуться... Ветер свистел в ушах, рвал волосы. Подо мной медленно поплыли заснеженные горы. Однажды я летел самолетом на Дальний Восток и хорошо помню, как, выглянув в окно, увидел почти застывшие горы. И сдвигались они медленно-медленно. И хотя лайнер шел на огромной скорости, но с высоты в пятнадцать тысяч метров мир внизу проплывал, как черепаха по морю. Так вот сейчас горы двигались втрое быстрее. Потом горы ушли назад, быстро-быстро пронесся темный ковер леса, мелькнули светлые пятна прогалин и открытых участков степи. Я увидел быстро разрастающийся огонек, все вспомнил и, так как небо на востоке начинало светлеть, развернулся и снова понесся в сторону гор. Я несся над темной землей строго по прямой, всматривался до рези в глазах. И вдруг внизу блеснул, как глыба льда, красивый сказочный замок. Только что его не было, и я это чувствовал, что пролети еще хоть метр, снова не увижу: что-то с углом зрения, потому завис, как грузовой вертолет, всмотрелся и медленно пошел вниз. Замок светился своим собственным светом. На миг показался новогодней елкой - чересчур красиво и блестяще, но нет пестроты, только странное нечеловеческое изящество, чужие пропорции, линии сходятся не под тем углом... - Приветствую тебя, странник, - раздался совсем рядом чистый ясный голос. Я вздрогнул, от неожиданности пошел вниз, больно ударился пятками и завалился на спину, вскочил. Перед мной опустился на землю полупрозрачный человек ростом мне до середины груди, изящный, аристократичный, с тонкими чертами лица. Эльф, я такими представлял именно эльфов, рассмеялся тихим мелодичным смехом: - Тебя не видят смертные, но ты не видел меня. Это говорит, что твоя магия слабее моей. Меня зовут Гоерлин. Сегодня, я здесь на страже. - Я просто странник, - пробормотал я. - Приветствую, доблестный эльф. Если это и магия, то я не знал, что это магия. Просто я всегда летаю во сне... - Магия, - ответил он серьезно. - Но только она не действует по ту сторону перевала... Я насторожился. - Почему? - Там своя магия, - ответил он беспечно. - Ее называют черной, хотя нам, эльфам, все цвета кажутся необходимыми и прекрасными. - Мне тоже, - поспешно сказал я, - мне тоже. Лунный свет падал на весь мир и на его точеную фигуру. Я смотрел во все глаза, ибо в сравнении с могучими воинами, с которыми еду, в сравнении с их грубыми фигурами и покрытыми шрамами лицами это просто создание самого света. Нежная чистая кожа, длинные белокурые волосы, что падают на плечи, тонкий нос с красиво вырезанными ноздрями, изумительно очерченные брови. Но я неотрывно смотрел в глаза: огромные, сильно зауженные к краям, обрамленные длинными густыми ресницами, пушистыми и загнутыми, эти глаза больше, чем красивые или прекрасные, они просто необыкновенные... И только длинные остроконечные уши, выдававшие в нем звериную породу, напомнили, что это не человек. А если и человек, то уже давно утративший родство с людьми и живущий по законам своего народа. И все-таки я любовался. В этом эльфе своя красота, в нем ничего от красоты придворных шаркунов, это красота воина. Пусть не грубого, который с огромным топором или боевым молотом, но все же это воин, видно по гордому вызывающему взгляду, крепко сжатым челюстям, явно не таким уж и хрупким, как выглядят. - Ты на страже, - напомнил я. - И ты видишь, что я не враг. К тому же ты намного сильнее меня. Тебе нечего меня страшиться. И еще признаюсь... я совсем новичок в этих краях! Если честно, там, где я жил, вообще не знали, что существуют гномы, эльфы, горгоны, что какая-то война сил Света и Тьмы... Гоерлин указал на пень, которого только что не было. Я послушно сел. Он в самом деле на страже, это я не зря напомнил, а быть на страже - это быть на дежурстве, изнывать от скуки и считать минуты, когда же придет смена. Все это мне знакомо, и эльф, высшее это существо или низшее, но запрограммировано, раскрыл рот и заговорил о медвежьих углах, мимо которых проходит жизнь, о непроходимом невежестве лесных жителей и, конечно же, рассказал историю этих земель, так сказать, с эльфьей точки зрения. Картина начала вырисовываться совсем иная, нежели чем я представлял со слов Бернарда. Была прекрасная чистая страна, в которой все жили в мире и согласии: эльфы, гномы, великаны, тролли, гоблины и даже драконы. Конечно, сказал эльф, предупреждая мое недоверие, когда-то между ними шли войны, очень кровавые. Но все это отгремело очень давно, установился какой-то порядок, с тех пор прошли тысячелетия. Даже тупые тролли или кровожадные огры больше не пытались выйти из границ своих земель и захватить другие, ибо против них выступят все остальные народы. Да и порядок показался приемлемым: всяк хозяин на своих землях, но волен ездить и к соседям - торговать, меняться, только обязан соблюдать обычаи тех земель. Все рухнуло, когда пришли люди. Сперва они просто гибли, слабые и беспомощные, но в их Странном Мире, похоже, их рождалось неимоверное количество, они приходили волнами, закреплялись, снова гибли, но приходили еще и еще, вцеплялись в захваченные земли, как клещи в молодое тело олененка, вкапывались, прятались в нагромождениях камня, именуемых крепостями и замками, начинали плодиться уже здесь, а границы своих владений отодвигали все дальше. Самые смелые ухитрялись основать замки на новых границах, и теперь уже на них обрушивалась ненависть лесных народов. Однако из замков, оставшихся в глубине, на подмогу приходили все новые и новые силы... Он бросил на меня быстрый взгляд. Понятно, считает таким же искателем драк, воинской славы и сокровищ. Но на востоке начинает светлеть, а я еще не знаю, сколько лететь обратно, часы я оставил в ванной. - Что-то я не врубился, - сказал я. - Так это вы и есть Черные силы, против которых мы воюем? Судя по нашему священнику, вы самые что ни есть гады и Тьма. Эльф ответил с ледяным презрением: - Наверное. Я не знаю, как вы нас называете. Да и не хочу знать. Но ты, наверное, знаешь, что ваши заклинания, ваша магия жрецов, которых вы именуете священниками, на нас не действует? Я встревожился: - На вас не действует животворная сила креста? Эльф надменно промолчал. Я машинально пощупал серебряный крестик, нацепленный мне тогда на шею старым священником. Крестик крохотный и невесомый пригрелся на груди, я про него вообще забыл. Раньше точно так же на этом месте долгое время болтался подаренный одной красоткой амулетик. Она сказала, что это некий символ солнца у гиксосов, я доверчиво носил, подружка очень нравилась, но потом узнал, что это все-таки изображение креста, только очень стилизованное. Понятно, выбросил, тем более что с подружкой расстался неделей раньше. По губам эльфа скользнула презрительная усмешка. Он уже видел всякие бесполезные для них кусочки металла в форме крестика. - Ничего не понимаю, - пробормотал я, потом добавил со странным облегчением: - Но я так рад, что на тебя это не действует... Эльф покосился, в больших глазах я рассмотрел удивление. Эльф сказал мелодично: - Боишься сражений? - Боюсь, - признался я. И добавил: - Но не только... Ты такой красивый! Эльф посмотрел еще удивленнее, фыркнул: - Как же вы собираетесь захватить мир? Впрочем, ты не похож на других... Вообще-то ваши войны нас не касаются. Если перебьете друг друга, жалеть не станем. Ваши трупы, еще теплые, быстро пожрут волки, а каменные убожества, в которых живете, разрушит ветер... - Долго придется ждать. - А мы живем долго, - ответил эльф. - К тому же не торопимся. Я поинтересовался: - А нет мысли помочь какой-либо из сторон? Или дождаться, когда обе будут едва держаться на ногах, а потом добить их? Эльф подумал, ответил после паузы: - А ты знаешь, это идея... Хитроумные вы, люди. Мы до такой подлости никогда б сами не додумались... Я прикусил язык. А эльф кивнул. - Ты не страдай. Здесь не только мы у вас чему-то учимся. Еще больше вы, люди, здесь научились... В его чистом голосе прозвучала странная нотка. Я насторожился, но эльф замолчал, взглянул на светлеющее небо. - Прощай, - сказал я торопливо. - Многое хотел бы спросить... Эльф отступил в сторону, я тоже из деликатности шагнул, чтобы быть лицом к лицу, и в тот же миг свет со стороны дворца исчез. На месте самого дворца поднимались хмурые вековые сосны, верхушки уже стали серыми. Эльф смотрел с хитрой усмешкой. Я понял:стоит ему качнуться в сторону еще на миллиметр, он тоже исчезнет, уйдет в некую щель то ли пространства, то ли времени, то ли еще чего вполне объяснимого с точки зрения человека моего века, который объяснит все и вся. Он задрал голову, я унесся со скоростью Майти Мауса, который живет на луне, успел подумать злорадно, что последнее слово оставил за собой. Горизонт на востоке начал розоветь, только земля оставалась залитой чернотой, я несся, как баллистическая ракета, высматривая цель. Глава 11 Утро было ясное, но холодное. За ночь я продрог, даже Бернард не догадался, что меня стоило бы укрыть двумя одеялами. Он полагает, что я всего лишь деревенский увалень, но я гораздо хуже - размагниченный послеперестроечный интеллигент, во всем разочарованный, ничего не умеющий, привыкший регулярно получать похлебку в жестяной мисочке, изнеженный, который даже летом спит под теплым одеялом... Я открыл глаза - на далеком горизонте жутко и угрожающе маячили заснеженные вершины Спящего Дракона. Диких мест хватает и в моем мире, вовсе не обязательно забираться на Гималаи, достаточно пройти в подмосковный лес поглубже, но я родился, жил и ничего не видел помимо городских кварталов, куда ни повернись - взгляд успокаивающе натыкается на торчащие в небо бетонные стены новостроек. И когда видишь вот такое, по спине бежит холодная дрожь. Видеть такой лес, такие горы - все равно что встретить бегущего навстречу бультерьера с волочащимся по асфальту оборванным поводком. Может, конечно, и не укусит, но все равно не по себе... Бернард поднялся, кряхтя и постанывая. Его немолодое тело застыло, он сопел, с трудом поворачивался, нагибался, пока к лицу не прилила тяжелая кровь, а движения не стали снова быстрыми и четкими. Перехватил мой взгляд, буркнул: - Как спалось? Что-нибудь видел? Хорошо бы... Я ощутил по тону что-то недоброе, спросил: - Впереди какие-то неприятности? Бернард хмыкнул: - Какие-то? Парень, о приятностях забудь. Впереди только неприятности!.. Еще пару дней будем ехать по лесу. Ну, не совсем по лесу, но здесь рощи на каждом шагу. А потом еще почти неделю по голой, как ладонь, степи. Там уже не укрыться, не спрятаться. Огонь вообще разводить нельзя. Я в испуге посмотрел на заснеженные вершины. - А как же горы? - Это только кажется, что они рядом, - ответил Бернард с невеселым смешком. - Я бы тоже хотел, чтобы уже завтра мы начали тащить телегу наверх! Так что-нибудь снилось? Пока я рассказывал, подтянулись и остальные. Даже священник, не выпуская книги, подошел и сел поближе к костру. В мою сторону он не смотрел, но я видел, как он ловит каждое слово, а глаза, уставившие взор в раскрытую на коленях книгу, застыли, словно примерзли. Бернард слушал внимательно, Асмер пару раз хмыкнул, только принцесса слушала с восторженно раскрытым ртом. Глаза ее блестели, на бледных щеках проступил слабый румянец. Ланзерот за нашими спинами прохаживался взад - вперед, взор бдительно выискивал врагов, нижняя челюсть выдвинута, одна рука на арбалете, другая - на рукояти меча. Он единственный, кто не вслушивался, хотя я уверен, самое важное уловил. - На этот раз эльфы, - проговорил Бернард, когда я закончил. - Здорово. Как жаль, что в Зорре так не сможешь. - Эльф тоже намекнул, - сказал я. - Но почему? - Не знаю, - ответил Бернард. - Ты не один такой летун. Мы слыхали о таких, что даже в дальних землях побывали. Но это в Срединные королевства можешь вот так... А вот в сторону Скарландов, гм... Тем более никто не мог заглянуть к Гиксию или Горланд. Говорят, сразу зависаешь, как будто муха в смоле. Счастливчик, если живым выберешься. Черная стена! Даже не стена, а крыша. Пробовали и сверху, и снизу, даже подкапывались. Известно только, что эта чернота распухает, как шар. Уже в города Лютенц и Бритгию нельзя проникнуть, а еще в прошлом году... Он замолчал, из могучей груди вырвался вздох, похожий на львиный рык. Я спросил осторожно: - Так что же с этими эльфами и гномами? Они вроде бы "моя хата с краю". С ними да гномами, как я понял, даже торговать можно. Бернард опустил голову, Асмер же, напротив, демонстративно вперил взор поверх наших голов. Румянец на щеках принцессы вспыхнул ярче. Я не понимал их реакции, пока не взглянул на священника. Тот побледнел, книгу захлопнул со звуком пистолетного выстрела. В глазах быстро разгорался огонь фанатизма. - Нет, - сказал он резко. - Нет! Господь не допускает середины. Все в мире либо "да", либо "нет". Все остальное - от нечистого. Все молчали, только Ланзерот за спиной священника остановился и размашисто осенил себя крестным знамением. Бернард вполголоса сказал пару слов какой-то молитвы. - Как это? - спросил я. - Разве не бывает нейтралитета? - Нет! - отрезал священник яростно. Голос его поднялся до визга. - Мы люди - создания божьи! Каждое слово, каждое дыхание, каждое деяние свершается либо во имя господа, либо во имя сатаны. Остальные молчали, но я чувствовал, что они со священником заодно. Однако возмущение во мне бурлило, и, чтобы не прорвалось, я сказал как можно более нейтральным голосом, призывая к консенсусу: - Но я не боец. Мирные люди предпочитают жить посредине. - Посредине живет скот, - сказал священник еще яростнее. Его затрясло, я, устрашившись, что сейчас он забьется в священном экстазе, забрызгает слюной, а то и порвет на мне рубашку, отодвинулся, но священник лишь поднялся, выпрямился. - Ты думаешь, жил? Ты влачил! И по жизни влачился! Ты не человек. Я спросил тихо: - А кто? - Оболочка! - взвизгнул он. - Личина для человека! Бернард вздохнул, сказал тяжелым громыхающим голосом: - Я думаю, Дик и там не влачился, а жил либо во имя господа, либо во благо сатаны, но в Срединных королевствах это не так заметно. А здесь все на виду, все на виду. Здесь каждый поступок засчитывается сразу. И цена его выше. Затрещали кусты, Ланзерот появился с оседланным конем. Мы поспешно повскакивали, Асмер и Рудольф бросились запрягать волов, а я кинулся к своему коню. Повозка тащилась под охраной Рудольфа и Бернарда, Ланзерот снова унесся смотреть впереди засады и прочие опасности, Асмер на передке, а я потихоньку пристроился ехать стремя в стремя с Бернардом. Дорога позволяла, к тому же, глядя на Бернарда, можно увидеть в щель край платья, а то и ослепительно белую лодыжку принцессы. Бернард не то чтобы чувствовал ко мне доверие, но я выказал себя полезным для их отряда, и он принялся рассказывать, как мог, историю если не всего мира, то хотя бы той части, где теперь расположены Пограничные земли. Никто не знает, объяснял он, мерно покачиваясь в такт конскому шагу, когда в этот мир пришли люди. В уцелевших хрониках говорится, что они были столь слабы и жалки, что ими брезговали даже звери. И жили большей частью на болотах, на островках среди трясины, куда крупные звери добраться не могли, а от мелких можно отбиться. Но народец плодился, на островках стало тесно, приходилось выходить на берег, селиться в лесу. Многие гибли, а те, что выжили, построили "города": в несколько домов, огражденных забором из высоких кольев. Так постепенно размножались, продвигались в лес глубже, а когда тот кончился, рискнули выйти на равнины. Кто-то сумел подняться в горы, кто-то обосновался на берегу рек, озер, океанов. Среди людских племен появились горные народы, морские, степные, речные. Долгое время все держались друг с другом мирно, ибо вокруг Тьма, так называли окружающий мир, с ним приходилось воевать жестоко, многие гибли. Но постепенно монстров и самых злобных и сильных чудовищ теснили все дальше и дальше. А сами люди жили теперь в больших каменных городах, окруженных толстыми стенами. На высоких башнях всегда сторожили лучники, готовые стрелами отогнать чересчур любопытного дракона или птицу Рух. И вот тогда среди людских племен и народов начались свары за теплое место у моря, за медные или золотые копи, за сокровища, за богатые железной рудой болота... А еще позже появились короли, что просто жаждали власти и нападали на соседей только лишь затем, чтобы расширить свои владения. И вот именно тогда в хрониках отмечены первые контакты посланцев людского племени с силами Тьмы. Первым называют хитрого и отважного Карамаа. Он получил от Тьмы власть над зверями в пределах своего зычного крика, но его ума хватило только на то, чтобы удивлять своих приближенных на охоте. Он был убит собственным сыном, но договор с Тьмой продлил и расширил, введя в своих землях человеческие жертвоприношения. За это сын Карамаа, хроники не сохранили его имя, обрел власть не только над зверями, но и над тучами, ветром, снегопадом. Что это за страшная сила, узнали воины соседнего короля: он вел войско через горный перевал и был застигнут жестокой вьюгой! Это случилось в разгар лета. Немногие вернулись, а следом вторглись войска Карамаа и захватили его земли... Еще теснее в сговор с Тьмой вошли короли горных племен. Они получили власть над молниями и на перевалах построили сторожевые башни. Оттуда стражи били огненными стрелами всех чужих... Страшные слухи доходили от людей, которые обосновались еще дальше, за землями горных племен... - Но, - закончил Бернард, - еще хуже, говорят, за Большим горным хребтом. Там земли, полностью окутанные Тьмой. - А там кто? Бернард буркнул: - Самые страшные звери на свете. - Какие они? Я ожидал услышать нечто ужасное, но Бернард прорычал: - На двух ногах. Одеваются. Носят оружие. Но не все, не все... Я спросил оторопело: - Люди? А как же это... Зло? - Зло отдельно от людей? - переспросил Бернард. Ты откуда такой дикий? У Зла и Тьмы не было той силы, а то и вовсе не было, пока не явились люди. А вот теперь в землях, где Зло у власти, где разум и воля служат Тьме, это... Понимаешь, только теперь у людей появились настоящие враги! Да такие, что уже вопрос: выживут ли вообще. - Почему? - Тьма наступает, - ответил Бернард торжественно в этот момент он показался мне похожим на священника. - Все эти годы, столетия она только отступала, понимаешь? Люди были чисты, отважны, благородны. Но теперь то ли устали, то ли что случилось, но многие допустили Тьму в свои души. И вот только теперь настоящая война! Мы, люди, уже потеряли ряд пограничных с Тьмой стран. Тьма поглощает не только отдельных людей, малые племена, но и целые народы! Государства. Понял? - Малость врубаюсь, - пробормотал я. Конь мой шел ровным шагом, он не замечал, что в разгар солнечного дня свет внезапно померк, а в небе заблистали звезды. Воздух быстро и как-то резко, словно с моих ноздрей убрали фильтр, наполнился пряными запахами цветов, пахучих трав. Ноздри затрепетали, я чувствовал аромат жареного мяса и внезапно увидел перед собой накрытые столы, что ломились под тяжестью полных блюд с жареными поросятами, гусями, лебедями, я видел горы жареных куропаток и перепелок. Невероятно толстые молодые женщины, совершенно голые, медленно танцевали на лугу при свете звезд. Одна повернулась ко мне, ее крупные, как поспевшие дыни, груди вызывающе нацелились в меня красными сосками, живот был покрыт мягкими валиками жира, бедра широки, женщина смотрела с призывной улыбкой, полные губы полураскрылись. Она провела влажным языком по губам, я засмотрелся на чувственный рот. Она мерно двигала мощными бед - рами в танце, вздыхала и даже постанывала, ее руки тянулись в мою сторону... Уже и другие женщины, ритмично двигая бедрами, манили, умоляли, просили взять их, схватить, мять, терзать, насыщать свою мужскую плоть, можно прямо на этих расстеленных скатертях, на блюдах, между рассыпанными жареными тушками печеных гусей и кабанов... Кровь моя пылала, я чувствовал сильнейшее желание. Так, наверное, ощущал себя святой Антоний, оставивший знаменитые описания своих искушений в пещере, когда ему вот так же являлись изо дня в день видения накрытых столов, кувшинов с вином, обнаженных женщин... Я засмотрелся на женщину с крупной грудью. Очень походит на Алину - та же чувственная фигура, такая же развитая грудь, только Алина не только читала всякие кама-сутры, но и проработала разные учебники по сексу, а эта вряд ли знает что-то сложнее собачьего варианта, да и все эти жареные мясы - огромный соблазн разве что для умирающего от голода или же для средневекового дяди, а вот как насчет перчика, аджички, чили? У нас туристы на рыбалке жрут вкуснее, чем здешние короли. Ни бананов, ни йогурта... Нет, для меня это не соблазн! Я чувствовал, что видение тускнеет, ободрился и подбавил сарказма, вспомнил, какая вкуснятина получается в микроволновке, а потом чашечку крепкого черного кофе, можно с шоколадкой. Знают ли здешние нагонялыцики видений, что такое шоколад Бабаевской фабрики? Видение совсем потускнело, и хотя все еще стояла теплая звездная ночь, но я обнаружил себя по-прежнему в седле, конь неспешно трусит слева от повозки, сердце колотится бешено, на лбу выступил холодный пот. На мир как бы наброшена тающая кисея с изображением звездной ночи, голых баб и примитивной жратвы, но все это быстро исчезает, как сырой туман под лучами жаркого солнца. - Что, - прошептал я со злостью, - не удалось?.. Не на того напал... Бернард покосился в мою сторону, на лице проступило изумление, потом озабоченность. - Ты что бормочешь? - Да это я так... Он медленно кивнул, глаза не отрывались от моего измученного лица. Взгляд стал острее. - Побелел весь... И пот вытри, прямо ручьями катит. Держись, Дик, держись... - Да это я так, - пробормотал я, - солнце напекло. - Да, - согласился он, - солнце. Вон Совнаролу напекает даже в повозке... Я судорожно вытерся, пальцы трясутся, челюсть прыгает, а в груди острое ощущение пустоты и потери. - А что, он тоже... Брякнул и устыдился. Таким атакам обычно подвергались разные христианские аскеты, что давали обеты не есть мяса, не знать женщин, не стричь волосы или ногти. В своих видениях они описывали это как искушения дьявола, ниспосланные, чтобы совратить, столкнуть с пути, отринуть от господа, усомниться в вере. Так что нашему священнику явно достается на полную катушку. Возможно, падает в обмороки, и тогда принцесса возвращает его к жизни. Дорожка шла по краю болота, огибала иногда чересчур близко, тогда колеса увязали во влажной земле. Над самим болотом прыгал огонек. Я вспомнил о ли - дерце, странном явлении, которое я предпочел бы объяснять чем-то вроде шаровой молнии или сгустке болотного газа, но я уже знал от Бернарда, что это существо способно приходить к спящим вблизи болот, насылать кошмары, но если с ним договориться, то служит лучше самого умелого слуги, находит клады и вообще - верное и преданное. Даже чересчур. Чтобы избавиться от такого слуги, надо велеть ему что-то уж совсем невыполнимое: вроде носить воду в решете или свет мешком, а самому потихоньку драть из этих мест. Понятно, если мне попадется лидерец, я уж из него выжму все, что сможет дать, а потом велю решить теорему Ферма. Или хотя бы ответить, верна она или нет. В стороне от дороги из плотно потрескавшейся земли торчала каменная статуя. Я не сразу узнал в этой глыбе именно статую: толстую женщину с выпуклым животом и крупными, сильно отвисшими грудями. Ветер и дожди сгладили неровности так, что на месте лица остался только гладкий, как куриное яйцо, камень. Впечатление жутковатое. Я проехал мимо, но чувствовал, что статуя еще следит незримо и угрожающе, и что мощь этого языческого божества еще не иссякла вся, не иссякла. Потом не раз проезжали мимо этих каменных баб, одинаково грузных, толстых и недобрых. У некоторых еще сохранились черты лица, но у меня все равно осталось впечатление гладкой поверхности, из-под которой наблюдают злобно и пристально. Бернард, не поворачивая головы, поведал, что здесь были королевства гномов, но потом пришли люди, гномов постепенно истребили, а уцелевшие ушли глубоко в горы. Люди быстро создали свои королевства, а так как люди все делают очень быстро, то - вскоре все земли оказались заняты, поделены, и люди от избытка сил начали воевать друг с другом. Вот тут и появились первые признаки появления сил Тьмы. Но эти посланцы были так смехотворно слабы, а люди сильны, что нечисть просто истребляли, совершенно о ней не думая, как истребляли черных тараканов или изредка нападавших на крестьянский скот волков. Но нечисть становилась все сильнее, а люди ослабляли друг друга борьбой за земли, власть, сокровища в недрах гор. И вот уже так получилось, что нечисть свободно, или почти свободно, передвигается по этих землям, а рыцарские войска все еще осаждают замки друг друга. Правда, три года тому удалось договориться о совместном походе против сил Тьмы, успели даже наметить маршрут, но в последний момент заспорили, кто будет возглавлять поход. В результате вспыхнувшей драки прямо за столом совета было убито семьдесят знатнейших рыцарей, в том числе все претенденты на руководство. После этого совета, получившего название "Кровавого", наследники спешно принимали земли, замки, меняли слуг, заново формировали охрану, войско, а о совместных действиях никто даже не заговаривал. - Так что, - заключил Бернард, - сейчас мы едем по Сакранту, это земли короля Алексиса. Они еще не принадлежат нечисти полностью, в замках по - прежнему церкви, их охраняют верные господу и его заветам рыцари, но церковные приходы в селах уже уничтожены и разграблены. Что значит, светочи погашены, Тьма торжествует... - Чем ночь темней, - проговорил я негромко, - тем ярче звезды... - Звезды? - переспросил Бернард. - Звезды нам ни к чему. Солнце... Я не стал объяснять, что Солнце - тоже звезда, эту истину, открытую Птолемеем, успели подзабыть и в моем мире, просто сказал, что пойду сменю Рудольфа, и потихоньку отстал. Конь равнодушно протопал мимо старинного камня в два человеческих роста. Глыба от самой макушки и до низу была испещрена старинными письменами, да и на глубине, я уверен, эти письмена тянулись до края. Пройдут века, камень уйдет в землю целиком. До сих пор не пойму, почему все уходит под землю, будто тонет, почему древние города всегда раскапывают на большой глубине. То ли постройки такие уж тяжелые, то ли на Землю в самом деле каждый день выпадают миллиарды миллиардов тонн космической пыли, и та незаметно покрывает землю, из-за чего сама Земля сейчас втрое больше, чем была при Александре Македонском и в десять раз - со времен динозавров? По ту сторону дороги такой же столб да еще и массивная плита, почти ушедшая в землю целиком. Письмена не видны, плиту укрыл толстый слой неприятно шевелящегося мха. Рудольф на своем красном коне, таком же толстом, как он сам, всегда, даже ранним утром, напоминает мне вечернее солнце, что двигается к закату. Красные волосы выбиваются из-под шлема буйно, даже задираются кверху, шлем просто тонет в них, а красная борода закрывает половину панциря. Красные штаны, красные сапоги, даже щит - красный. Рудольф мне как-то на привале объяснил гордо, что это для того, чтобы враг не увидел его крови и не возрадовался, а свои чтоб не бросились на помощь, умаляя его непомерную доблесть. Может, и так, но, по-моему, он просто тащится от красного цвета. Рудольф кивнул мне, но его глаза обшаривали горизонт, повод был в левой руке, ладонь правой покоилась на рукояти меча. - Там, - сказал он коротко и кивнул на ясно видимые горы. - Ваше королевство? - догадался я. - Тебе лучше вернуться, - отрезал Рудольф. - Там смерть. Я зябко передернул плечами. Рудольф, который и раньше не блистал радушием, сейчас вот-вот превратится в свирепого берсерка, что уже изготовился к сшибке с набегающей лавой противника. Или завидел богатый Рим, где можно убивать и грабить, и сочных римлянок насиловать, и вязать в рабство. Глаза горят, ноздри трепещут, как у зверей, что зачуяли добычу. Даже пригнулся, как для прыжка с коня, руки раздвинуты, вздутые мышцы мешают прижаться к бокам. Я со страхом видел, что зашевелились красные лохмы по бокам головы. - Но вы же едете! Рудольф усмехнулся одной половинкой рта. - Сравнил... Мой конь пряднул ушами, я чувствовал, как напряглись тугие конские мышцы. Рука сама дернула повод, конь остановился и даже чуть присел. Мимо уха вжикнуло, я тупо оглянулся, успел увидеть на той стороне вспыхнувшую искорку, когда железный наконечник с силой ударился о каменного идола. Донесся резкий стук металла. Качнуло, храбрый до дури конь сам понесся за убегающим. Я выхватил меч, глаза смутно улавливали среди зелени и качающихся ветвей кустов силуэт человека. Но яркое солнце краешком ушло за облако, а когда выглянуло снова, уже засияв так, что можно разглядеть самых мелких жучков на листках, то везде было пусто. Я на всякий случай проехал вперед, удаляясь от дороги, вломился в кусты. На месте этого человека я обязательно повторил бы попытку, здесь можно спрятаться где угодно: каменные надолбы, руины, кусты, непонятного происхождения ямы, пни от великанских деревьев. Я напряженно прислушивался, надеясь уловить скрип тетивы, запах потного тела или дешевого вина, но от дороги нетерпеливо крикнул Рудольф: - Поехали, поехали!.. Не отставай. Но, вернувшись на дорогу, я видел, как все сгрудились вокруг повозки, готовые закрывать ее собственными телами. Так и ехали, пока сбоку проплывали руины. Рудольф и Асмер начали потихоньку переговариваться, Асмер острил, я прислушивался к их болтовне, за развалинами следил краем глаза. Ни запаха, ни шума, и вдруг там поднялось сразу пятеро, в руках луки с уже натянутыми тетивами. Сбоку ахнул Рудольф. Свистнули стрелы. Я успел выдернуть из-за спины меч, стрела звонко ударилась о лезвие, исчезла. Асмер тоже принял стрелу на широкий металл, используя топор как щит, Бернард просто пригнулся к конской гриве, и стрела лишь дернула за волосы. Еще пятеро с оружием в руках выпрыгнули из-за камней и набросились, дико крича, на Ланзерота. Я молча махал своим мечом, теперь уже своим, в плече заныли суставы, но никто не рухнул от моих богатырских замахов, зато Рудольф и Асмер устелили дорогу трупами. С другой стороны руин с грозным грохотом копыт вынесся конь Ланзерота. Солнце било рыцарю в лицо, он вздымал над головой залитый кровью по самую рукоять меч. В ярком свете пурпурные капли срывались веером и сверкали, как драгоценные рубины. Оставшиеся без защиты стрелки бросили луки, ухватились за мечи, кинжалы. Бернард с руганью рубил, крушил, рассекал, наши кони столкнулись над телом последнего убитого. Здесь развалины заканчивались, дальше шла ровная чистая степь. Хороший расчет: любой на нашем месте, завидя чистое пространство, вздохнет с облегчением и вложит меч в ножны. А то и вовсе снимет доспехи, чтоб не таскать тяжесть. Так однажды небольшой татарский отряд побил немалое русское войско, что в жару ехало налегке, а их тяжелые доспехи и мечи везли на повозках далеко сзади. Я прислушался, но в уплывающих за спину кустах лишь зачирикали птицы. - Что с Ланзеротом? - спросил я. - Добивает последних, - отдуваясь, ответил Бернард. - Он бывает очень зол... Ты чего кинулся? - Чтоб не успели выстрелить второй раз. А ты чего? - Вернемся, - предложил Бернард. - Это просто сброд, хотя надо было одного захватить, поспрашивать... Он стиснул кулак, кожа заскрипела. В глазах появилось мечтательное выражение. У него бы рассказали все... Повозка стояла на дороге, священник ходил над телами в пыли, переворачивал, смотрел в лица и совершал крестное знамение, что-то спрашивал, бормотал молитвы. Одному даже дал поцеловать крест, а следом за священником ходил Асмер и деловито втыкал каждому разбойнику в горло лезвие длинного ножа. Услышав топот, поднял голову. - Беднота, - пожаловался он. - И взять с них нечего. Бернард брезгливо отмахнулся. - Нашел с кого брать! Я тоже заметил, что оружие нападавших из плохой бронзы, сами разбойники мелки в кости, одеты в тряпки явно не из хитрости, это их обычная одежда. - Что-то слишком просто мы их завалили, - сказал Рудольф. Мне почудилось, что ветеран встревожен. - Даже не завалили, а скосили, как сорную траву. - Да это мы такие орлы, - предположил Асмер хвастливо. - Орел, - поморщился Рудольф. - Ты слишком сильно бьешь, из-за этого проваливаешься вперед. Тебя в этот момент голыми руками бери! Нет, это не мы орлы, а они - куры. - Ладно, - сказал Асмер примирительно, - давай так: мы - орлы, а они - куры... Эгей, а это кто? Мы все увидели на дальнем холме всадника. Тот очень внимательно наблюдал за схваткой. Мой конь сразу же сделал шаг в том направлении, но сильная рука Бернарда ухватила коня за повод. - Не сейчас, - проговорил он с сожалением. - Эти разбойники только приманка... Он хотел посмотреть, насколько мы умеем драться. И - посмотрел! А там, возможно, в кустах или за камнями воины покрепче. Да и числом поболе. Асмер возмутился: - И что? Да мы всех их! - Конечно-конечно. Но мы никогда не довезем... если ввязываться во все драки. Глава 12 В полдень вершины горного хребта, что тянулся далеко справа, грозно заблистали. Солнце зависло прямо над ними, я видел множество блестящих глаз, словно нас освещали мощными прожекторами. Бернард молча указал богатырской дланью на эти блистающие грозно пики. Каменное лицо стало еще суровее, жестче, надбровные дуги уплотнились и выдвинулись так же решительно, как нижняя челюсть. - Пекланд, - обронил он коротко. Я навострил уши. - Красивое имя. Энергичное. А что это? Он не повел и бровью на такое невежество. - Когда-то богатая и щедрая страна, а теперь обитель мрака и зла. Она пала под натиском демонов всего сто лет тому назад, да и потом там еще долго оставались места, где жители сумели наладить оборону. Ну, монастыри, большие церкви или даже города, где народ остался верен богу, а церковные служители были сильны и деятельны. Но связь с ними оборвалась, а потом... потом и они погибли. Во всяком случае, все герои, которые туда отправлялись, их не отыскали. Рудольф буркнул: - Бернард, ты уж говори всю правду. И сами не вернулись! - Тем более, - ответил Бернард, - тем более... Я предположил: - А если они просто присоединились к тем, кто держит оборону? Бернард отмахнулся. - Человек, который дал присягу, обязан вернуться, даже если там умирает его родная мать, а в реке тонут его дети. Нет, там только нечисть празднует победу. Нечисть, демоны, нежить, гоблины, тролли, кобольды. Черные маги, ожившие мертвецы... да ладно, всего не перечтешь. Тем более что всего никто не знает. На привал остановились задолго до захода солнца: волы смертельно устали. Место, как я заметил, выбрано было не только из-за своей живописности, но прежде всего по "оборонным" качествам. Сюда не подобраться незамеченным даже ночью. Асмер еще по дороге подстрелил молодого олененка, а Рудольф ухитрился точным броском дротика пригвоздить к земле средних размеров кабанчика. Мы ужинали у костра, я наслаждался покоем, ибо скоро наступит ночь, все уйдут в темень, затаятся, а я, не умеющий охранять - видно, это что-то особое, - останусь со священником, который тоже скоро уйдет в повозку читать требник. Только не вслух, там же принцесса... Ланзерот ел быстрее всех, успел отлучиться к своему коню, заботливый, а когда вернулся, сообщил ровным голосом, словно вскользь упоминал о прошлогоднем снеге: - Земли Сонных королевств кончились! Вы все знаете, что это значит. А ты, Бернард, можешь объяснить своему слуге. Он взял арбалет и ушел, побрезговав объяснять простолюдину лично. Я подумал, что хотя я принадлежу... ну ладно, приносил присягу принцессе, но пока что рылом не вышел, чтобы принцесса отдавала распоряжения лично. Для этого существует целая лесенка слуг повыше и чиновников разного ранга, а здесь в походе между нами стоит пока один только Бернард. Ну, и Рудольф с Асмером, конечно. Бернард мирно ворошил прутиком пурпурную россыпь углей, ловко поддевал и выбрасывал дымящиеся сучки, - Что объяснять, - буркнул он. - Мы вступили в настоящий мир! Теперь будешь спать вполуха и вполглаза. И с оружием в руке. Я пробормотал: - А как мы раньше спали? Бернард изумился. - О той рыбьей жизни забудь! Он поднялся во весь громадный рост, не просто здоровяк, а, как мне вчера шепнул Асмер, потомок древних великанов, зевнул, посмотрел на небо. Солнце только-только опустилось за темнеющий край. Вся западная половина неба в красной коросте облаков, а восточная уже начинает медленно наливаться густой синевой. Там проступил бледный диск луны, сейчас похожий не на саму луну, а на привидение луны, но скоро этот зловещий блеск заставит сердце колотиться чаще, а во рту пересохнет. Бернард на краю ручья сбросил потную рубашку. Могучая фигура не напоминала красавца культуриста, но и на борца сумо не похож: лишнего жира не заметно, везде тугое мясо, толстые жилы, на спине несколько косых шрамов и пара белых пятен, окруженных валиками синюшного цвета, словно когда-то оттуда выдрали наконечники копий вместе с мясом. - Посмотри пока за рубашкой! - крикнул он. - Чтоб не сперли... Я с удовольствием вытащил из ножен свой красавец-меч и сел вблизи, не сводя глаз с Бернарда. А он вошел в ручей, прорычал что-то гулкое, отчего по земле прошла едва заметная волна трясения. Холодные струи приняли его с охотой, но вода достигала только до колен. Он наклонился, зачерпнул обеими пригоршнями воду. Похоже, мышцы все-таки ноют, ибо, когда начал смывать грязь и пот, его перекосило от боли. Вдоль левого бока кровавая ссадина, а на груди лиловый кровоподтек размером с кулак. Сколько же ему лет, ведь дерется не только умело, что понятно, но и быстро, дай бог так молодым драться. Однако в молодости ребра ломаются и срастаются с легкостью, кровоподтеки исчезают уже к вечеру, а ссадины вообще замечать неприлично. Даже раны заживают за неделю-другую, а теперь одна такая рана способна уложить на месяц, а то и вовсе заставить отказаться от оружия. Он плескал воду все замедленнее, в зыбкой поверхности мелькали осколки его лица, сильно постаревшего, угрюмого, с недобрыми глазами. Я услышал, как над моей головой прошумели крылья, пахнуло смрадом. На миг почудилось прикосновение чужого, враждебного, будто злой колдун пытался заглянуть под доспехи души и запустить туда нечистые руки. И тут же я услышал, как Бернард вздрогнул, перестал плескаться, сказал негромко, но очень настойчиво: - Господь наш! Тебе вверяю свои помыслы, свою душу!.. Не дай ввести в искушение. Ощущение недоброй силы исчезло, но осталась тревога, ощущение пристального взгляда в спину. Бернард торопливо выбрался из ручья, пальцы вздрагивали, когда насухо растирался, но у костра к этому времени остался только я, а я, естественно, ничего не замечу, ибо веселостью, с моей точки зрения, Бернард не блистал и раньше. Нам еще далеко до перевала, но я в самом деле чувствовал, что сон у меня стал тягостный, неуправляемый. За мной гонялись огромные черные собаки, я убегал в диком страхе, небо рушилось, я прятался от падающих обломков, тонул в болоте, а ветки кустарника, за которые хватался, ломались, как сосульки... Трижды просыпался, всякий раз видел внимательное лицо Бернарда. Всякий раз он укрывал меня особо заботливо, а когда в кустах спросонья чирикнула какая - то птаха, запустил туда палкой. Я поспешно закрыл глаза, умолял себя сосредоточиться, хоть разок еще, хоть немного, хотя бы успеть осмотреть сверху окрестности вокруг нашей стоянки, чтобы никто не подобрался незамеченным. А потом все-таки пришла стадия сна, которую я ждал. Я взлетел, прекрасно сознавая, что это сон, оглядел сверху стоянку, белеющую в лунном свете повозку и белые валуны воловьих спин, прошел по расширяющейся спирали, а потом ощутил неудержимое желание промчаться по маршруту, где нам предстоит двигаться уже с утра. Горы в самом деле близко, очень близко. Но я не успел перемахнуть, взгляд зацепился за багровое зарево слева у края земли, и тут же меня понесло в ту сторону, понесло стремительно, я только закрывал руками лицо, чтобы ветер не повыламывал зубы. Зарево разрослось, я увидел огромный богатый город, где даже в ночи горят огни, костры, а вокруг города стада коров, овец, телеги с тушами лесных зверей. Ворота распахнуты настежь, там куча народа: спорят, размахивают руками. Со стороны города подбежали стражники, выставили щиты и попробовали оттеснить прибывших скотоводов. Я пронесся над городом, дивясь его размерам и богатству, в самом центре - королевский замок, из всех окон яркий свет, аромат расплавленного воска. Окна поплыли быстрые и одинаковые, как цветные витражи, я заглядывал, летел дальше, пока не увидел настоящий королевский зал с настоящим троном, ступеньками к трону, неподвижными рыцарями под стенами, все в полных доспехах, забрала опущены, у каждого на сгибе левой руки треугольный щит, украшенный гербом, а в руке меч, упертый острием в пол. Все стояли настолько неподвижно, что я сперва принял их за статуи. По роскошному ковру цвета пурпурного вина быстро расхаживал, почти бегал толстый, грузный человек. Он был в красном тяжелом плаще, полы тащились за ним, подметая мраморные плиты. На голове блестела драгоценными камнями золотая корона. Когда он резко поворачивался, плащ красиво взметывался, там блестело и переливалось, я понял, что это не просто плащ, а мантия. При его грузности он двигался чересчур быстро. Я не сразу понял, что эта грузность от обилия мускулов, а не жира. К тому же этот толстяк ведет себя так, словно выпил три чашки крепчайшего кофе. За столом неподвижно сидит высокий и очень худой человек. И хотя ко мне спиной, но я сразу представил его с бледным печальным лицом и уныло вытянутым носом. - Ваше величество, - проговорил он просительно. - Мне неловко сидеть в вашем присутствии... Вы уж позвольте... Он начал подниматься, но толстяк раздраженно отмахнулся: - Сиди! Я, Конрад Блистательный, уже многим даровал право сидеть в моем присутствии, не снимать шляпу и даже чавкать за столом. Пусть мои военачаль - ники ведут себя так, как им удобно, лишь бы это не мешало им работать... Итак, гонцы сообщили, что безумный Арнольд сократил свои войска еще на треть. Теперь их не хватит даже на охрану границ! А уж чтобы сопротивляться вторжению наших войск... Человек за столом сказал просительно: - Ваше величество, когда я подавал вам плохие советы? - Да ладно тебе, - оборвал король, как я понял, голос у него был густой, сильный, как сказали бы - мужественный, но раздраженный и нетерпеливый. - Ты же знаешь, он не сможет сопротивляться! Я неслышно переместился вдоль стены. Они меня не видят, понял я. Значит, оба не связаны с черной магией. Король Конрад чем-то напомнил Черчилля: то же бульдожье лицо, массивная нижняя челюсть, злобно выдвинутая вперед, как у Ланзерота, маленькие глазки, красное от выпитого вина лицо. Этот человек не просто двигался быстро, у него и лицо мгновенно менялось, выдавая то сильнейший гнев, то почти детское патетические изумление: как это горный хребет торчит на границах его земли вопреки его монаршей воле? - Да, - ответил советник печально. - Однако Арнольд, судя по всему, и не собирается... Он попал под влияние этих... которые подставляют левую щеку, если их бьют по правой... Конрад презрительно фыркнул: - Господу богу нужны сильные и храбрые христианские воины, а не слюнтяи. Я думаю, это все наущения дьявола. Тем более мы обязаны перед господом богом вторгнуться в его пределы и привести народы к... ну, правильному пониманию Святого писания. Советник развел руками: - Да, но... - Что "но"? Что "но"? - Опасность... - Никакой опасности быть не может! - проревел Конрад. Он сделал крутой поворот, мантия сделала красивый полукруг, а я вдруг понял, что это у короля одно из привычных движений, оставшихся со времен битв: левая рука чуть согнута, словно на ней висит щит, прикрывая левую сторону груди, правая чуть впереди, а нога делает быстрый и в то же время осторожный шаг. - Мои люди сообщают о каждом его вздохе! У него нет дополнительных войск! - Его страна, да простит мне ваше величество, богаче нашей вдвое... Советник осекся, но король небрежным жестом напомнил, что это не дерзость, что он желает слышать только правду. Он уверен в себе и силен, и правда ему не страшна. - Никакая богатая страна, - сказал он наставительно, - не в состоянии быстро собрать и обучить войско. Даже если там много свободных молодых мужчин, много денег, много оружия. А кони моего войска роют землю копытами на границе! Что еще? Ты смотрел в магическое зеркало? Советник замялся. - Это нечестивое деяние, - напомнил он осторожно. - Святая церковь не одобряет, даже запрещает подобное. Это все от дьявола, с чем я согласен. Конрад отмахнулся. - Я тоже согласен. Покаюсь, принесу жертвы... тьфу, воскурю фимиам. Могу в монастырь или на церковную утварь сбросить часть добычи. С этим решим, ты знаешь. Так ты смотрел? Советник замялся еще больше. Я осторожно перелетел на другую сторону, рассмотрел его лицо, в самом деле бледное, жалкое, с уныло повисшим длинным носом. - Смотрел, ваше величество. - И что? - Многое непонятно, ваше величество. Вы же знаете, мало видеть, надо еще правильно истолковать... - Говори! - потребовал Конрад. - То, что я увидел, можно истолковать как вашу славную победу, ваше величество. Конрад захохотал: - Ну вот! А я что говорил? - Но, ваше величество, я увидел не меньшую славу, даже, осмеливаюсь сказать, еще большую славу обретет Арнольд. Конрад оборвал смех, глаза полезли на лоб. Потом вдруг лицо озарилось широкой улыбкой: - Ну конечно!.. Так и должно быть. Когда мои войска неудержимо ворвутся в его страну, убивая и поджигая, когда рухнут ворота его замка, то Арнольд вспомнит, что он был великим воином - возможно, даже величайшим - и выйдет ко мне с мечом в руке. Он побьет сотни моих лучших воинов, а потом падет с мечом в руке. Это красивая смерть. Достойная героя! Я велю похоронить его с почестями, пусть его слава будет с ним. А мне достанется его королевство. Ведь достанется же? Голос был злым, требовательным. Советник вздрогнул, сказал торопливо: - Достанется, достанется! Только вот... Конрад взревел люто: - Что еще? Советник поклонился, его уже трясло от страха. - Я хотел бы, чтобы ваше величество получили от своей затеи все то, что задумали. Бертран поверил моему рассказу сразу, но Ланзерот потребовал, чтобы я описал все помещение. Я добросовестно перечислил столы и стулья, гобелены на стенах. Ланзерот внезапно спросил, где стоит статуя воина в голубых доспехах. Я ответил, что никакой статуи в голубом не видел. И вообще ни одной статуи в помещении нет. Ланзерот нахмурился. Я не понял, то ли такая статуя в самом деле была, а теперь убрали, то ли рыцарь просто ловит меня на лжи. С другой стороны, понятно, что Ланзерот не просто бывал у этого Конрада, но и прекрасно знает, где там и что. А с одного раза не запомнить так, чтобы и через годы помнить обивку стульев и узоры всех гобеленов. Принцесса слушала, бледная и со сжатыми кулачками. Видно было, что она разрывается от желания помочь благородному королю, на которого готовятся совершить нападение, но нас от тех мест отделяют не только степи и горные хребты. Когда я закончил рассказ, Бертран заговорил первым: - Конрад чересчур самонадеян. Он уже не раз получал по голове от соседей. В том числе и от Арнольда. Арнольд дважды его разбивал, а уцелел Конрад лишь потому, что Арнольд не преследовал его и не добивал в его же собственном королевстве. А сейчас, как бы ни ослабил Арнольд свою армию, он сумеет на какое-то время остановить вторжение... Там только одно место, где Конрад может провести войска, - это узкая долина Черных Мхов. Ланзерот сказал зло: - А потом? Численный перевес есть численный перевес. - Арнольд выиграет время, - пояснил Бертран. - За это время он начнет спешно набирать новое войско. - Не успеет, - бросил Ланзерот. - Сам знаешь, что не успеет. - Не успеет, - согласился Бертран. - Но две недели продержится? - Даже три, - согласился Ланзерот. - Люди Арнольду преданы и будут сражаться даже в самом безнадежном положении. Пока все не полягут, Конрад через Долину не пройдет. Но потом войска Конрада хлынут в Галли, как саранча. Бернард сказал победно: - А вот и ошибаешься! Ты забыл, что нам до замка всего дней десять. - Рассчитываешь на баронов? - быстро спросил Ланзерот. - Да. Они ждут эти мощи больше, чем наши защитники. Как только мощи окажутся в замке, окрестные бароны пришлют войска нам на помощь. Мы сможем сразу же отослать их в Черные Мхи. Даже если совместными усилиями не отбросим Конрада обратно, то задержим. За это время Арнольд соберет и приведет огромное свежее войско! Ланзерот подумал, двинул плечами. - Это может сработать, - объявил он. - Но... слишком много всяких ям на дороге. К тому же нам самим придется еще как несладко. Принцесса сказала твердо: - Королю Арнольду надо помочь. Он ревностный защитник христианства. С его падением оголится правый фланг огромного фронта, где мы совместными усилиями сдерживаем натиск сил Тьмы. Ланзерот поморщился, ответил с заметным холодком: - Ваше высочество, я готов помочь королю Арнольду уже просто потому, что это благородный и честный человек. И очень хороший король, смею заметить. Принцесса вздрогнула и чуть отвела взгляд. Мне показалось, что легкий румянец коснулся ее щек. Я ощутил, что уже ненавижу этого рыцаря. Пока готовились к дороге, Бернард подозвал меня кивком, быстро провел палкой на земле черту. - Вот смотри! Волов без тебя запрягут, а ты пока уясни. По ту сторону - Тьма, туда пока не смотри. Это наш Зорр. Слева королевство Ирам, уже захвачено Тьмой, еще дальше - Пекланд, там тоже Тьма. Справа от нас Мордант, о нем уже говорил. Что впереди - ясно, там захваченные Тьмой земли Скарландов, Гор - ланда, Гиксии. Нам сейчас даже важнее, что у нас в тылу! А в тылу сразу за Зорром и расположено королевство Галли, которым правит благородный король Арнольд. Мы идем чуть левее, на стыке земель королевства Сакранта и Галли, а с той стороны Галли и расположено королевство Алемандрия с королем Конрадом во главе! Я всмотрелся, кивнул. - Если Конрад захватит территорию Галли, то Зорр окажется окруженным со всех сторон, верно? - Почти так, - прорычал Бернард с такой ненавистью, словно это я захватил и приватизировал эти земли. - Король Алексис ничего не делает, чтобы изгнать проникающие сюда отряды нечисти. Его можно считать с Тьмой заодно. Король Конрад хоть на словах и противник Тьмы, но торгует с черными королями, его люди ездят в их земли, за черный кордон, а сам он, говорят, принимает у себя во дворце черных магов. Нам надежнее было бы ехать через земли короля Арнольда, но мы спешим отчаянно, потому у нас путь прямой, как птица летит. Так что мы должны гнать и гнать, но успеть привезти святые мощи! Только так успеем собрать войско на помощь королю Арнольду. Он говорил и постукивал огромным кулаком по колену. Мне казалось, что нога с каждым ударом погружается в землю, как вбиваемая паровым молотом свая. Я спросил осторожно: - А что насчет сокращения контингента? Я имею в виду войск? Дело вообще - то правильное, но вовремя ли? Лицо Бертрана омрачилось. - Король Арнольд - слишком хороший король. Когда-то великий воин и полководец, он сумел не только завоевать себе королевство, но и сделал его самым богатым, процветающим. Разбойники были истреблены, с распрями покончено, а претендентов на престол он развесил на деревьях вокруг замка. С тех пор никто не смел нарушать законы. Дороги стали свободными и безопасными, а налоги он велел собирать самые малые. Быстро строились города, плодился народ, а неурожаи обходили эти края из года в год. Да что там говорить! Простолюдины в его деревнях одевались лучше, чем благородные люди в соседних королевствах! Слуги пили и ели на золоте, а в соседних королевствах не всякий барон мог позволить себе медное блюдо, а чаще ел с деревянного. Но... - Что-то случилось? - спросил я е сочувствием. Бернард с досадой стукнул кулаком с такой силой, что я услышал хруст. Но кулак оставался цел, как и коленная чашечка. Похоже, треснула земная кора. - Отважному королю заморочили голову проклятые богословы! Понимаешь, наши священники говорят: Христос сказал, не мир я вам принес, но меч! Этих я понимаю, дело говорят. Христос нам принес меч, которым мы должны бороться со Злом. Но есть и другие, что мямлят что-то про возлюбление врага своего, даже про то, что врагу надо сдаться, подставить другую щеку... Это, по-моему, даже не священники, а переодетые слуги сатаны. Словом, короля охмурили как раз эти, проклятые. Арнольд уменьшил свою армию впятеро, а потом еще вдвое. Для народа, конечно, это лучше - не кормить и не содержать сорок тысяч здоровенных молодых мужчин, но нельзя же забывать, что мы на свете не одни! Я кивнул. - Понятно. Соседние короли тут же зашевелились. - Еще бы! Страна богатейшая, а охрана с каждым годом все хуже. Первым сообразил король Хенгучот, он послал Арнольду посла со словами: "Моя армия сильная, а твоя нет. Ты должен признать мою власть, отдать трон. Если ответишь отказом, я вторгнусь в твои земли, сожгу города и села, истреблю народ, а тебя самого посажу в клетку и буду держать в своем зверинце". - И что же? - Ну, тогда Арнольд еще не успел сократить армию так, как сейчас. А его полководец Гунт, царство ему небесное, едва это услышал, то, не дожидаясь приказа короля, тут же вторгся в земли Хенгучота. Его. войска стояли на границе, им оставалось только вскочить на коней и вытащить мечи из ножен. Словом, королевство Хенгучота перестало существовать всего за неделю войны. Правда, потом Арнольд велел разыскать потомков Хенгучота и с почетом вернул им трон, но соседние короли урок запомнили. - Увы, - сказал я, - не навечно. Глава 13 После моего сообщения Асмер настегивал волов непрестанно, я забеспокоился, не падут ли они через пару суток такого бега, это же не "КамАЗы", что могут сто тысяч без капремонта. А если не успеем сменить, то потащим мощи и, как теперь знаю, связки оружия на себе? Ехал поближе к Бернарду, и хотя странная пропасть между мной и отрядом не уменьшалась, а напротив, ширилась, однако Бернард, верный своей идее "с черта хоть шерсти клок", терпеливо отвечал на мои вопросы, рассказывал, сообщал, объяснял. Первопоселенцы, как я уже видел, не вели записей, не до того, но, когда пришли первые монахи, на этих землях уже были два молодых свирепых королевства, что соприкоснулись краями, а потом начали борьбу за влияние. Кто первым пролил кровь, неизвестно, однако благосостояние Аммандрии и Галли зависело от противостояния королевских родов Конрадов и Арнольдов. Трижды Конрад Третий вторгался в Галли и обкладывал жителей данью, но восемь раз Арнольд Четвертый переходил перевал с огромным войском и осаждал стольный град Алемандрии - Конрадбург. Всякий раз он отступал, получив огромный выкуп. Знатоки говорили, что Арнольд отступал зря, у него были все преимущества, но другие возражали, что захватить столицу чужой страны легче, чем удержаться в той стране. Арнольд не хотел, чтобы его победоносное войско щипали из лесов, он уходил так же красиво, как и вторгался на плечах отступающей армии Конрада, а увозил богатейшую добычу. Потом несколько десятков лет, если не веков, борьба продолжалась с переменным успехом. Обычно новую войну начинали Конрады, им досталась горячая кровь предков, что не могла мириться не только с поражением, но вообще со стоянием на месте. Когда в Галли кузнецы открыли секрет стали, а оружейники научились ковать доспехи из металла, о который ломались или гнулись мечи из простого сыродутного железа, Конрад Седьмой воспрянул духом, все силы бросил на увеличение армии, а сотни оружейников сутками напролет готовили новые доспехи, ковали мечи, топоры, копья с этими удивительными стальными остриями. События последних десятков лет и без летописей были свежими в памяти стариков, передавались из уст в уста. Пятьдесят лет тому назад Конрад Двенадцатый собрал самое могучее войско, какое только создавалось в Алемандрии, и двинул его на окончательное завоевание Галли. Армия Арнольда была распущена на постой, время было, как никогда, удобное для разгрома... Но случилось так, что на перевале конь Конрада испугался выскочившей из - под копыт косули, шарахнулся в сторону, и Конрад вылетел из седла. К несчастью, это было в таком месте, что он ударился головой, не сумел удержаться за обледенелые камни и соскользнул в пропасть. Трое суток пытались его вытащить, но началась снежная буря, что длилась неделю. Время было потеряно, войско устало, да и без предводителя какой поход, надо срочно возвращаться, пока юного сына погибшего короля не сместили заговорщики. Пока подрастал юный король, он и не думал о завоеваниях, слишком хорошо наставники расписали ему прошлые сражения, в которых перевес обычно был не на стороне Конрадов. И только через четырнадцать лет он ощутил себя достаточно сильным, знающим и умеющим, чтобы повторить попытку своего отца. Увы, на тот раз войско было пожиже, а охрана перевала надежнее. Войско было остановлено сперва на перевале, а потом ему пришлось столкнуться с конницей, где Арнольд использовал новую тактику стрельбы на скаку тяжелыми стрелами. Войско Конрада понесло такие потери, что он отказался от попыток идти дальше, вернулся и больше о войне не думал. Однако его наследник, Конрад Блистательный, это нынешний король, сев на престол, начал готовиться к войне сразу, ибо престол получил уже в сорок лет, засиделся без мужского дела. Я прервал: - Это что же, Арнольды такие голуби? Ни разу не пытались напасть сами? - Почти, - ответил Бернард с презрительной усмешкой. - Разумеешь, земля Арнольда изначально была богаче. И зверя больше, и рыбы в реках, и земля обильнее. Так что от Конрада все равно туда бежал народ. Арнольду было дешевле торговать, ловко обирая соседа, чем воевать. Правда, был случай, когда после устойчивого мира в течение десяти лет попытку захватить земли соседа предпринял король Арнольд Девятый. В Алемандрии была сумятица: король умер, не оставив наследника, бароны взялись за оружие и претендовали на трон. Арнольд спешно набрал войска из соседних областей и быстро двинул их на захват столицы. Увы, мятежные бароны разом обратили оружие на пришельцев. Разгром был почти полный, Арнольду пришлось уносить ноги. - Ну, наконец-то! А почему сами не воспользовались плодами победы? - Да теперь уже и не разобраться. Историки вроде бы сошлись во мнении, что можно было бы на плечах отступающих ворваться в Галли и захватить ее всю целиком, а помешала только раздробленность самих баронов. Свою землю защитили, сражаясь беззаветно и храбро, а вот в чужую надо выбрать предводителя, идти под его знаменем, выкрикивать его боевой клич, а ведь всякий знал, что самый древний и благородный род именно у него самого, и вести объединенное войско должен только он, и никто другой. Ладно, Дик, ты мне зубы не заговаривай! А то спрашиваешь бог знает о чем. Ты о деле спрашивай, о деле! Ты вон порхаешь, как божий мотылек, что хорошо, конечно. Мотыльки господу угодны. Но если бы ты попробовал, скажем, слетать к Арнольду и шепнуть на ухо, что Конрад уже собрал войска? Шепнуть на ухо, что надо бы побыстрее послать войска на перехват... Я удивился, что к нашему разговору прислушиваются, ибо почти сразу же издали Рудольф рыкнул: - И что помощь придет! Ему можно даже рассказать, что везем мощи Тертуллиана. Асмер же только одобрительно кивнул, гикнул и понесся к Ланзероту. Теперь ехали компактной группой, даже Ланзерот перестал уезжать далеко вперед. Я приписал это своим ночным полетам, большие отряды я не видел вблизи, а мелкие разбойничьи шайки нас не страшили. А если я замечал отряд всадников, которые могли повредить нам, утром быстро меняли маршрут, избегали опасности, а потом снова ложились на прежний курс. Но если Ланзерот теперь чаще всего ехал вблизи, иногда вполголоса разговаривал со священником или принцессой, я в непонятном раздражении, которое страшился назвать истинным именем, уезжал либо далеко в сторону, лишь бы не терять повозку из виду, либо вперед, разведывая дорогу. Ланзерот не возражал, то ли не прочь, чтобы я свернул шею, то ли предпочитал разговаривать с принцессой вне досягаемости моих ушей. Однажды вот так я ехал, на ходу выхватывал меч, делал взмахи, привставал на стременах и обрушивал страшный удар на голову воображаемого противника, причем шатался от собственных богатырских взмахов все меньше и меньше. Но все-таки, чтобы хохоту было меньше, я старался держаться в такие минуты вне видимости подлинных героев. Сегодня перед обедом увлекся настолько, что как-то потерял не то счет времени, не то ориентировку. Во всяком случае, когда из-за деревьев показался бредущий навстречу громадный конь, на котором сидел Бернард, массивный, привычно широкий и ничуть не удивленный тем, что видит меня с мечом в длани, я устыдился, начал оглядываться, как же получилось так глупо... Бернард подъехал, суровое лицо было мрачным. Глаза покраснели от напряженного вглядывания в границу между землей и небом. - Бернард! Он пустил коня прямо ко мне. - А, ты здесь... - Как ты тут очутился? - спросил я удивленно. - Вы ж с Ланзеротом остались охранять повозку. Он отмахнулся. - Ланзерот справится. Я подумал, что ты сейчас в опасности больше, чем Ланзерот или я. - А где опасность? - ответил я. - Везде, - ответил он. Губы слабо дернулись, будто пытался изобразить улыбку, но не получилось. - Везде. Я сказал осторожно: - Я слышал, что мы все равно не отступим? - Ни за что, - ответил он. - Но надо еще и довезти до места... Что у тебя есть еще, помимо этого? Я пожал плечами. - Да все вроде бы... Вот еще топор, нож. Он нетерпеливо отмахнулся. - Ерунда. У них такие же топоры, а то и получше. И ножи из лучшей стали. Я говорю о талисманах; амулетах... Ну, что тебя защищает? Что-то же да защищает? Я подумал, снова пожал плечами. Это мои родители, пережив период советского атеизма, самозабвенно собирали гороскопы, называли себя козлами и водолеями, плевали через левое плечо, соблюдали счастливые и несчастливые дни, слушали по ящику шарлатанов-астрологов, но я как раз уже из следующего поколения, мы насмотрелись на дурь родителей и теперь верим только в Интернет и атомарное строение вселенной. - Я сам себя защищаю, - ответил я. Он покачал головой. - Ты не понимаешь. В этом мире существует магия, Дик. Хорошая и плохая. А у людей есть амулеты, что защищают их души, а иной раз и тела. Что у тебя за амулет? Я насторожился, медленно расстегнул рубашку. Вобравший тепло тела крестик не ощущался на груди. Кончики пальцев коснулись металлической поверхности, мне почудилось едва слышное покалывание, словно от слабо заряженной батарейки. - Это мне подарил один священник, - сказал я. - Когда мы останавливались в городе с ночевкой. Но я не думаю, что в нем есть какая-то мощь. Я не добавил, что тогда забыл выбросить, а потом просто перестал замечать такую крохотульку. Он протянул руку. - Покажи. Я с трудом снял через голову цепочку, глаза Бернарда застыли, а лицо напряглось. Я протянул ему крестик, Бернард отшатнулся, сказал сквозь зубы: - Нет, так нельзя... Иначе... иначе его мощь перейдет ко мне, и амулет станет защищать меня! Нельзя, чтобы ты остался совсем беззащиты. Оберни его во что - нибудь... Я вытащил из сумки тряпицу, обернул очень старательно, даже очень, протянул сверток Бернарду. - Держи. Лицо его затвердело, в глазах было странное выражение. Когда он почти коснулся свертка, я двумя пальцами сдвинул тряпицу и быстро коснулся его ладони серебряным краешком креста. - Во ими господа! Бернард с криком отшатнулся. В том месте, где крест коснулся его ладони, вздулся пузырь, лопнул. Во все стороны побежала зловонная язва. Края вспыхнули оранжевыми язычками огня, почти прозрачными в солнечном свете, а внутри возникла багровая дыра. Другой рукой Бернард попытался повернуть коня. Я вытряхнул крестик ему на седло, а сам ухватился за рукоять меча. Мне показалось, что крестик был раскаленной добела каплей, что обрушилась на коня из глыбы льда. Потом почудилось, что крест поджег политое бензином седло. Вспыхнул огонь, в то же время чавкнуло, брызнули струи зеленоватой жижи, конь начал оседать, ноги укорачивались, становились толще, мохнатее. Бернард кричал тонким нечеловеческим голосом. Из-за леса выметнулись на конях две фигуры. Я вскинул меч и нанес неумелый удар. Лезвие со звоном ударило по шлему. Мои ладони занемели, однако шлем раскололся. Череп Бернарда раскололся тоже, глаза разошлись в стороны, но продолжали смотреть на меня с лютой злобой. Я орал и рубил все, что стояло перед глазами: Бернарда, коня, а там все ярче вспыхивал огонь. Бернард одной рукой ухитрился достать топор, замахнулся, но я подставил щит, руку тряхнуло так, что плечо превратилось в дерево. Широкое лезвие скользнуло мимо, я с силой двинул мечом, словно копьем. Острие со скрежетом вошло в живот. Бернард все еще смотрел на меня сильно раздвинутыми в стороны глазами, затем на месте лица вспыхнул багровый огонь. Я отступил. За спиной конский топот, крики, шум. Огонь охватил Бернарда и коня, взвился столб черного дыма. На миг в огненном вихре мелькнуло огромное злое лицо, сменилась тысяча ужасных гримас. Огонь исчез, почерневшая земля дымилась, на ней грудой лежали полурасплавленные доспехи. Кто-то соскочил с коня, я уже слышал по топоту, что это Бернард, настоящий, который не побоится коснуться серебряного крестика. А рядом с ним слышался злой, сильный голос Ланзерота... Я соскочил на землю, подобрал крестик и незаметно сунул в карман. Бернард ухватил меня за плечи, развернул. Огромное мясистое лицо было красным от гнева. - Ты с кем задрался, дурень? Оно ж могло тебя... Рудольф дернул его за локоть. - Бернард, этот парень просто родился счастливым. Мы этих гадов и то различаем с великим трудом, а этот с ходу. Как ты догадался? Я открыл рот и не смог ответить, ибо лже-Бернард сказал, что в этом мире существует магия, но настоящий Бернард не подозревает даже, что существуют этот и не этот миры. Для него есть только один мир, а для кого-то не секрет, что я из другого... - Он не решился проехать мимо повозки, - нашелся я. Наступила непонятная пауза. Бернард и Ланзерот переглянулись. Ланзерот нахмурился, его пальцы подвинулись ближе к рукояти меча. Бернард перехватил его руку, оглянулся на повозку. Сказал, пристально глядя мне в глаза: - Да, ты прав. Оборотни не выносят присутствия святых вещей. А мощи Тертуллиана вообще могут опрокинуть и рассеять любую магию. Но Рудольф и Асмер тоже переглядывались, смотрели на меня с вновь вспыхнувшим подозрением. Я оглянулся на повозку, оттуда вышла принцесса с арбалетом в руках. Она тоже смотрела на меня очень странно. Если не сказать, враждебно. Почему-то мой убийственный довод насчет мощей Тертуллиана им не показался убийственным. А даже очень наоборот. Дорога пошла широкая, накатанная. Никто не нападал, даже в небе совсем редко показывались орлы. Все ободрились, только волы тащили повозку все так же неторопливо и невозмутимо, несмотря на хлыст Асмера. Я украдкой старался заглянуть в повозку, но через узкую щель мелькали то округлые бока мешков, то лысина священника. Мелькнула узкая лодыжка принцессы. Я, который спокойно смотрел на голых красоток на ночной Тверской, предлагавших все-все услуги, застеснялся и придержал коня. Колеса бодро постукивали по твердой как камень земле. Мне показалось, что повозка катит несколько легче, чем вчера, но решил, что я не такой уж спец, чтобы замечать такие детали. Впереди простучала конная дробь, Асмер пустил коня в галоп. Деревья сдвинулись, далеко впереди выдвинулись из-за леса добротные дома. Дорожка огибала лесок; и дома выползали, как старые неторопливые черепахи: массивные, серые, плотно прижатые один к другому. На въезде виднелся даже сторожевой пост в виде деревянной вышки с пристройкой внизу. Я видел, как Асмер остановился перед вышкой. Сверху неторопливо спустился человек. Поговорили. Асмер показывал в нашу сторону, часовой качал головой. Асмер что-то сунул ему в карман, часовой махнул рукой и скрылся за дверью. Проехали без досмотра, по обе стороны узкой улочки потянулись угрюмые каменные дома. Здесь камень не жалели, строили на века. Даже середина городка была замощена крупным булыжником. Асмер снова метнулся по сторонам, расспрашивал, узнавал цены, а мы все хранили гордое молчание. Ланзерот - рыцарь, не снизойдет до бесед с простолюдинами, принцессу лучше не показывать вовсе, а Бернард попросту вобьет голову в плечи тому, кто не так ответит. Про себя молчу, у меня такой комплекс, что скорее заблужусь, чем стану спрашивать дорогу. Постоялый двор располагался, как водится, на перекрестке дорог. Судя по тому, что тот оказался в середине города, я решил, что здесь сперва был постоялый двор, а потом оброс со всех сторон городом. Асмер и Рудольф отвели волов на задний двор, я помогал им распрячь, ибо хоть я и герой, но простолюдин, а в мире, где есть навоз, не рыцарям же да принцессам убирать? Когда, закончив с делами, вошли в таверну, Ланзерот, Бернард и принцесса уже трудились за богато накрытым столом. Бернард широким взмахом пригласил нас сесть напротив, места есть, Рудольф благочестиво пробормотал молитву, я тоже склонил голову и сделал вид, что произношу про себя. Потом с четверть часа за столом слышны были только стук ножей, хруст молодых костей под крепкими зубами и довольное чавканье. Из-за спины появлялись руки с кувшинами, глиняными чашками, а для принцессы, угадав ее высокое положение, принесли даже медный кубок. Я, как и все, жевал, глотал, отхлебывал, живительное тепло распространялось по телу, усталость сперва нахлынула с такой силой, что я решил тут же свалиться и заснуть, но потом мышцы стали оживать, спина ощутила потребность выпрямиться. От изнеможения не осталось даже тени, а вино со специями горячило кровь и освежало надежнее, чем чашка крепчайшего кофе. Пока насыщались, в помещении потемнело. Но как-то чересчур быстро. На лица посетителей упал красноватый отсвет. Над головой прокатился едва слышный грохот. Я сперва взглянул на потолок, потом на окно. Разом наступила ночь. Остальные посетители быстренько заканчивали пировать, устремлялись к двери. Кто-то, убегая от настигающей грозы, с такой силой распахнул дверь, что она с грохотом ударилась о стену. К нашему столу докатилась струя холодного воздуха, странная в таком перегретом вечере, ударила по ногам. Гроза тоже налетела слишком быстро, я видел по лицам своих спутников, что им это очень не нравится. В молчании закончили обед, поднялись в свою комнату. Ланзерот распахнул ставни, мы все посматривали в окно с беспокойством. Страшная туча накрыла город, люди в ужасе бежали с улиц, прятались в дальних углах комнат, словно можно укрыться от гнева богов. Воздух стал тяжелый, как грех, и прилипал к телу, как профессионалка липнет к парню с иностранным паспортом. Во тьме страшно блистали сполохи. Похоже, они долго прятались в тучах, изредка просвечивая, потом начали высовываться, словно бы светящиеся корни дерева, доносилось легкое громыхание. Затем уже не корни, а блистающие деревья огня возникали между тучей и землей. Гром докатывался мощный, тяжелый. Когда молнии подошли к самому городу, подул страшный ветер. Еще ни капли не ударило о сухую землю, а ветер пронесся могучий и злой. Перед постоялым двором с жутким треском переломило столетнее дерево. Белый расщеп в ночи казался страшнее и болезненнее, чем распластанный человек, которого накрыло верхушкой. Он стонал и пробовал выползти из-под дерева, молнии сверкали рядом с его перекошенным лицом, над городом лопалось и рушилось небо. ... И наконец-то хлынул ливень. Даже не ливень, а все хляби небесные разверзлись, вода не лилась струями, а падала водопадом, ревущими потоками. Улицы сразу заполнились водой, со скрипом потащило забытую телегу. Молнии полыхали непрерывно, здания дрожали от грохота, земля вздрагивала, снизу тоже раздался гул, словно гроза бушевала и там, в подземном мире. Я отодвинулся от порывов злого ветра. Над головой широкий надежный потолок, стены крепкие, можно закрыть ставни и отсидеться, переждать грозу, выйти сухими. Я не успел протянуть руку, Бернард раньше меня ухватил створку, сильный ветер успел забросить в щель нам под ноги водяную пыль, мелкие веточки, сучки и что-то мокрое, словно комок глины, но слабо шевелящееся. Я нагнулся, ладони подхватили птенчика, голошеего, с культяпками крыльев, желторотого. После любой грозы под деревьями находят множество выброшенных ветром птенцов, а эта непогода так и вовсе опустошит певчий мир всего села и его окрестностей. - Как думаешь, - сказал Бернард вполголоса, - это погодка сама разгулялась или кто-то ей помог? Я не успел ответить, за спиной со злобой выкрикнул священник: - Чую дьявольские силы! Его чую! Священников этих, мелькнуло в голове, я вообще-то встречал на каждом шагу: в моем мире если в кране нет воды, то виноваты только юсовцы, и никто еще. Если сосед нажрался и заблевал коридор, то опять же юсовцы, подростки разрисовали стены в подъезде - юсовских фильмов насмотрелись, юсовской культурки хлебнули, юсовские книжки читали... Крыша над нами прогибалась, как под ударами небесного молота. Ливень стал вроде бы слабее, но тут застучали по стене и наличникам белые мелкие шарики, не крупнее зерен овса, быстро выросли до размеров ореха, а еще чуть - и перед нашими изумленными и устрашенными взглядами разбивались градины величиной с куриное яйцо! Я никогда такого града не видел, смотрел жадно, впитывал в себя зрелище чуда, когда с неба падает вот такое. В своей Москве всего трижды видел град, и всякий раз тот был не крупнее арахиса. Молнии сверкали так часто, что на ступенях трепетал постоянный свет, мертвенный и жуткий. Чудовищные удары грома пытались вбить домик в землю. Над лужами вспыхивало облако пара, я слышал шипение, а когда облако гасло под ударами водяных струй, я видел темное обугленное пятно среди булыжников. Ночью, я слышал сквозь сон, Бернард поднимался и уходил, лавка трещала под тяжестью Рудольфа. Дважды появлялся Ланзерот, Асмер же не показывался вовсе: заночевал в конюшне вместе с нашими конями. За повозкой, как он сказал, нужен глаз да глаз, а из конюшни наблюдать проще. Как я ни старался, сон был скомканный, хаотичный, я его тут же забывал, а когда наступило утро, я со злостью признал, что, чем ближе к королевству Зорр, тем труднее мне ловить это зыбкое состояние сна, когда вдруг понимаешь, что это сон, что можешь летать, как птица, и - намного быстрее! Для полетов во сне нужна особая легкость, а воздух потрескивает от напряжения, словно гроза собирается снова. И чем ближе к силам Тьмы, тем тревожнее. Бернард смотрел с надеждой, я покачал головой. Он постарался не подать виду, что разочарован, даже ободряюще хлопнул по плечу, но я видел даже по его удаляющейся спине, что он здорово рассчитывал на мой очередной сон ночного лазутчика. Ланзерот быстро натянул вязаную рубашку, надел кольчугу. Доспехи ему помогал прилаживать и затягивать ремнями Бернард. Рудольф сонно сопел, чесался, угрюмо смотрел в окно на покрасневшее небо. Солнце только высунуло навершие огненного меча, от края земли сыпались искры. Мне одеваться проще всех, я отошел к другому окну, выглянул во двор. Тревожное чувство нахлынуло на меня с мощью цунами. Челюсти стиснулись, подавляя крик. Ланзерот, похоже, прочел что-то в моем изменившемся лице, в два широких шага оказался рядом, выглянул. Во дворе все на месте, повозка в глухом углу. Из ворот конюшни вышел Асмер в полном вооружении: меч у пояса слева и два ножа с другой стороны, шлем на сгибе левой руки, лицо бодрое, словно прекрасно выспался, только даже отсюда я рассмотрел темные круги под глазами. Ланзерот сердито отпихнулся от подоконника. В глазах метнулась ярость. - И что... - начал он грозно. И осекся... Глава 14 Прямо посреди комнаты возникло лиловое свечение. Столб нечистого света возник из пола и уперся в потолок, словно полупрозрачная колонна, поддерживающая свод. Запахло озоном, будто после сильнейшего электрического разряда. В столбе света появился низкорослый человек в халате до пола и остроконечном колпаке. Лицо было мертвенно-бледным, но, когда он сделал шаг и вышел из светящегося столба, лицо обрело нормальный цвет, разве что губы оставались мертвенно-лиловыми, даже синими. Ланзерот первым метнул руку к мечу, колдун презрительно усмехнулся. Рука рыцаря успела выдернуть меч, но тут колдун обронил одно-единственное слово. Мне даже почудилось, что я уловил смысл, что-то довольно обыденное, вспомнить бы, но перед глазами коротко блеснуло, в ушах послышался шум водопада и тут же умолк. Застыли все, кто был в комнате. За спиной колдуна замер Рудольф, он приподнимался с лавки и в такой позе остался. Бернард успел замахнуться огромным топором, лицо замерзло в гримасе ярости, зубы оскалены, как у зверя. Колдун повернулся, посмотрел на старого богатыря, сказал с некоторой долей уважения: - Быстр... Мне бы в твои годы... Ладно, так что везете? Все молчали, словно превратившиеся в камень. Мне чудилось, что колдун сумел как-то замедлить для них время, сейчас наша секунда длится час, а то и сутки... или же все видят и слышат, раз он их спрашивает, но как ответят? Колдун щелкнул пальцами. Бернард, на которого он смотрел, с трудом пошевелил губами: - Что изволит мой госпо... Да пошел ты... Слушаюсь и пови... Умри, тварь. Ничего не скажу... - Хорошо, - сказал колдун нетерпеливо. - Выбирайте! Я могу дать вам легкую смерть, а могу и обречь на страшные муки, от которых ничто не спасет. Я согласился прервать свои занятия и прибыть сюда, чтобы взять то, что везете издалека. Предлагаю отдать добровольно... А сейчас, чтобы убедились, что я не шучу, буду убивать по одному. А потом найду и сам... Меня трясло, я просто не верил, что это наяву. Страшную гарпию я объяснил, как неизвестное мне животное. Не всех же я знаю, вон анаконду ни разу не видел, как и медведя гризли. Да и остальные дивные звери, нападавшие по дороге, были вполне реальными, от них дурно пахло, летели клочья шерсти, капала слюна, от лап оставались следы, ничего сверхъестественного, но сейчас спиной ко мне стоит человек, который вышел из светящегося столба... Проще всего бы объяснить это телепортацией, телекинезом или сотней Других премудрых слов, я их знаю массу, но в голове предостерегающе стучат острые молоточки: это колдун! Злой колдун. Он убьет твоих спутников, а потом и тебя, знай ты эти умные термины или нет... Руки мои крупно тряслись. Я неловко снял с пояса Ланзерота арбалет. Колдун вперил злой взгляд в Бернарда, снова поднял руку и направил указательный палец с острым накрашенным ногтем в его широкую грудь. Мне почудилось, что глаза Бернарда чуть сузились, а ноздри, напротив, раздулись в ярости. - Последний раз спрашиваю, - сказал колдун. - Что везете? Где оно лежит? Или ты сейчас рассып-лешься кучей песка... Я поднял арбалет, стальная тетива натянута, а короткая толстая стрела покоится в узкой канавке. Привычное ружье, привычная спусковая скоба. Еще в детстве не раз стрелял в тире, потом в армии. Пусть не из арбалета, но тот же приклад, тот же спуск... Колдун, уловив движение за спиной, нехотя обернулся. Обернулся без спешки, уверенный, что просто почудилось. Я нажал на металлический крючок. Звонко щелкнуло. Стрела исчезла с темного ложа, а колдун вздрогнул. В горле вырос короткий металлический штырь. Глаза колдуна расширились, он распахнул рот, широкий, тонкогубый, я сжался в предчувствии жуткого крика, страшного заклятия, после которого у меня под ногами разверзнется земля, но из простреленного горла вырвался только хрип, и изо рта потекла алая струйка. Руки колдуна рывками поднялись к горлу, пальцы коснулись железного штыря. Глаза впились в меня с интенсивностью боевого лазера. Я видел, как он рванул стрелу из горла. Кровь выплеснулась тонкой струйкой, ее раздувало, словно вентилятором. Грудь колдуна поднималась и схлапывалась, я со страхом понял, что он все еще пытается выговорить страшное заклинание... За спиной звякнуло железо. Ланзерот начал шевелиться, рука медленно пошла к рукояти меча. Колдун качнулся, грохнулся навзничь, не сгибая колен. Стрела осталась зажатой в обеих руках, из темной дыры в горле толчками выплескивалась кровь и вырывался подкрашенный алым воздух. Задвигались Бернард и Рудольф. Рудольф первым очутился около колдуна, приставил к его груди лезвие меча. Когда он поднял голову, в его глазах, устремленных на меня, было изумление, смешанное с уважением: - Какой выстрел! Хорошо, что не в сердце. - Да, - сказал Бернард, он судорожно вздохнул. - Если бы в сердце, он бы успел что-то сказануть... - Интересно, что, - произнес Рудольф задумчиво. - Пошел ты, - выругался Бернард. - Не хочу даже и думать. А Рудольф покачал головой. - Молодец, - сказал он тепло. - Ты знал, что надо стрелять в горло?.. Молодец. Вообще-то я целился в середину груди колдуна, не сразу сообразив, с какой стороны находится сердце, но, видимо, отдача увела стрелу слишком высоко. Однако сейчас об этом упоминать наверняка не стоит. Бернард остановился над колдуном с другой стороны. Кровь быстро покидала холодеющее тело. Бурунчик крови иссяк, стала видна широкая дыра, словно стрела была толщиной с древко лопаты. Видимо, колдун еще и расширил рану зазубренным наконечником. - Да, - произнес Бернард мрачно, - он успел бы сказать что-то еще. Плечи богатыря зябко передернулись. Лицо казалось старым и смертельно усталым. А Ланзерот молча отобрал у меня арбалет, вложил новую стрелу в ложе и, не натягивая тетиву, подвесил к поясу. - Меня другое интересует, - произнес он медленно и таким нехорошим голосом, что у меня ноги пристыли к земле. - Почему... почему заклятие колдуна не подействовало на этого человека? Со двора донесся крик. Возле повозки уже стояли Асмер, принцесса и священник. Асмер в нетерпении махал руками. - Пойдемте, - предложил Бернард. - Все решим по дороге. Двор залит ярким утренним солнцем, мы все щурились, чуть ли не на ощупь прошли в конюшню. Седлали коней в угрюмом молчании, Рудольф вдруг коротко хохотнул. - Мне бабушка, - сказал он громко, - рассказывала, что черная магия на самих черных не действует. Бернард фыркнул, но я видел, как его сильные руки двигаются все медленнее и медленнее, лицо потемнело, а на лбу углубились морщинки. Ланзерот, напротив, задвигался быстрее, через пару минут вывел коня на залитый солнцем двор, слышно было, как вскочил в седло. Когда я вывел коня, Ланзерот беседовал с принцессой и священником. Принцесса посмотрела на меня с испугом. Священник выставил перед собой крест и скороговоркой забормотал молитву. От усердия он трясся, брызгал слюной, двигал руками с крестом, видимо рисуя в воздухе крест, и еще оглядывался на повозку с его мудрыми книгами. Рудольф за моей спиной споткнулся. Я нервно оглянулся, Рудольф поспешно отвел в сторону испуганный взгляд. Бернард двигался за ним тяжело, как робот в тонну весом, глаза его как поймали меня, так и держали на прицеле. Асмер присвистнул, принцесса сказала звонким голосом: - Это еще ничего не значит! Ланзерот сказал до жути ледяным голосом: - Ваше высочество! То, что он бросился к вам на помощь, могло быть... могло быть частью некоего плана. Могло быть простой несогласованностью в действиях. Ведь за нами охотятся разные группы. Одни лично за вами, другие... другие за нашим грузом. Бернард возразил: - Ланзерот, ты умеешь заглядывать вперед, чего я со своим неповоротливым умом не умею. Но сейчас он, скажем честно, всех нас спас! Ишь, гад, в кучу песка... Дик меня от этого песка спас, а мне большего и не надо. Да, колдун его не смог... но, может быть, у Дика просто кожа толстая. А ты, Дик, что молчишь? Я развел руками. - Не знаю, - ответил я искренне. - Просто ничего не знаю. Бернард вдруг потребовал: - А ну перекрестись! Я перекрестился. Довольно неумело, но перекрестился, и на лицах Рудольфа и самого Бернарда увидел облегчение. Даже лица Асмера и принцессы просветлели, только Ланзерот смотрел с прежним подозрением. - Пусть лучше прочтет молитву, - предложил он Бернарду. Меня он игнорировал. - Лаудетор Езус Кристос! - Я почти не знаю молитв, - сказал я и поспешно добавил: - Но кто их знает целиком? В моем медвежьем краю даже священники знают только пару первых слов, да и то все по книжечке, да под фанеру. Вы можете сказать любую молитву, а я повторю ее за вами! Не знаю, почему на меня не подействовало заклятие колдуна. Не знаю. Но я точно не на стороне Тьмы... Про себя добавил, что уж точно и не на стороне бога, меня тошнит от этого средневековья в век компьютеров и Интернета, и все эти священники в их шаманских одеждах вызывают только брезгливость. Бернард звучно хлопнул ладонью на рукояти топора. - Ладно, - заявил он громко. - Мы в походе! Здесь нет судей. Зато есть топор и веревки. Пока что все исходящее от Дика было нам в пользу. Я знаю, что лучше утонуть, чем ухватиться за руку, протянутую дьяволом, но пока никто не доказал, что Дик служит дьяволу, я принимаю его руку. - И я принимаю, - сказала принцесса пылко. Рудольф поколебался, взглянул на Ланзерота, на Бернарда, сказал уклончиво: - Я пока не тону, так что от хватания воздержусь. Но все-таки, если бы не стрела Дика, - простите, ваша милость, то бишь ваш арбалет, - меня сейчас клевала бы какая-нибудь паршивая ворона. Вас, без сомнения, долбили бы благородные вороны, баронских кровей, а меня так... простолюдная, с выдранным хвостом. Так что я не прочь, чтобы Дик и дальше ехал с нами. Лучше, ко мне поближе. Это я на случай, ежели вы им брезгуете. Теперь я понимал, почему Бернард внезапно бледнеет, начинает шептать молитву, а его невидящие глаза устремляются поверх конских ушей к незримым градам. Рудольф иногда дергается и хватается за топор, Асмер ни с того ни с сего вздрагивает, глаза становятся дикими, а взгляд провожает в чистом поле нечто незримое для меня. Все они тут же творили молитвы - кто шепотом, кто во весь голос, хватались за кресты, крестились сами и перечеркивали крестообразными движениями пространство. Если бы эти кресты становились видимыми, мир выглядел бы, как окна во время ленинградской блокады, когда для защиты от взрывной волны их обклеивали полосами крест-накрест. Я сам два-три раза ощущал странное чувство, словно на меня дует прохладный ветерок. Это было именно чувство, а не сам ветерок, ибо охватывал он меня и при полном безветрии, и при жарком ветерке в спину, и даже ночью у костра под одеялом. Похоже, что нас стараются выловить и всякими колдовскими сетями. Или неводами. Тонкими, тоньше любых нитей паутины, которую рвут даже мухи, но колдуну это неважно, ему главное, что сеть дрогнет в каком-то месте, подаст сигнал, и туда можно тут же направить своих убийц, нанятых разбойников, степные банды, натравить местных разбойничающих феодалов. Они это чувствуют, мелькнуло в голове. Они все, даже скалообразный и толстокожий Бернард, чувствуют эти колдовские сети гораздо сильнее, чем я! Я ехал, раздумывая о странностях этого мира, снова и снова возвращался к разговору с незнакомцем, угостившим меня вином. Он сказал, что есть королевства, где живут умом. Где живут намного справедливее, Не там ли разгадка, как я сюда попал? И как вернуться? Однако он сказал, что те страны на юге. Но ведь там земли захвачены войсками Тьмы... Внезапно в глазах стало темно. Темно, хотя я чувствовал на коже жаркое прикосновение солнца. Распахнулось звездное небо, усыпанное сверкающими бриллиантами, огромными и яркими. Их было столько, что роились, как пчелы. Я не успел ахнуть, среди звезд возник исполинский храм, надвинулся, я оказался внутри, душа ушла в пятки, сжалась в точку, в атом, страшась нечеловеческой мощи и великолепия... Свет ударил по глазам, я невольно сощурился, хотя видение посетило меня на кратчайшую долю секунды. Я за свою жизнь дважды видел молнию сравнительно близко, так вот в ее свете почему-то все застывало прохожие с поднятыми ногами, деревья - согнувшиеся от ветра, останавливался даже стремительно проносящийся мимо автомобиль, а грязно-серые брызги повисали в воздухе разорванными кружевами старой половой тряпки. Потом я узнал, что вспышка молнии как бы фотографирует на сетчатке глаза изображение, и я в течение секунд видел картину, что длилась на самом деле стотысячную долю секунды, а вообще-то простым глазом такое узреть невозможно... И вот сейчас все вернулось, мир залит ярким солнечным светом, солнце обжигает плечи и затылок, в ветках поют птицы, но мое сердце бешено стучит, захлебывается от ужаса, а душа скукожилась, подавленная астрономическим великолепием увиденного... На развилке дороги Ланзерот молча свернул на ту, что вела в лес. Я так же молча показал Бернарду на Другую. Он кивнул. - Да, эта в город. Мирный городок, я там дважды бывал. И постоялый двор хорош, и кормят хорошо, и служанки податливые. Я со злостью посмотрел в прямую спину рыцаря. - Так чего же он? - Ценный груз везем, - сказал Бернард так, будто я только сейчас увидел повозку, а не тащил ее последние полдня наравне с волами. - В городе и не заметишь, кто тебя окружит в таверне. А в лесу издали видишь хоть конного, хоть пешего. - Но раньше... - Пора начинать избегать городов и больших сел. - Почему? - Они все опаснее. Я пожал плечами. - В городе есть стража, а в лесу... Ладно, я все понял. От брошенного в спину ножа или арбалетной стрелы никакая стража не спасет. Бернард кивнул, дальше ехали молча. Деревья надвигались вроде бы сплошной стеной, но потом рассредоточивались и неслышно скользили мимо по обе стороны узкой тропинки. Ехать пришлось по одному, волы едва тащили повозку, колеса подпрыгивали на выпирающих корнях, переваливались с трудом. Повозка натужно скрипела, раскачивалась, внутри явственно постукивало, будто каменные валуны терлись друг о Друга. Потемнело. В небе прогремело, будто повозка раз в сто покрупнее нашей катила по булыжной мостовой там, наверху. С западной части неба двигалась плотная темная масса с разлохмаченным краем. Солнце пыталось просвечивать желтым пятном, но от края горизонта на смену двигались настоящие горы, и на землю пали сумерки. Ливень хлынул неожиданно резкий, холодный. По голове и плечам застучали мелкие осколки льда. Конь нервно дергался, прядал ушами и все порывался пойти вскачь, словно на скачущего попадет капель меньше, чем на бредущего шагом. Но волы тащили повозку тем же ровным шагом, ливня с градом почти не замечая. Я стиснул челюсти, терпел, превозмогал инстинкт каждого горожанина при первых же упавших каплях в смертельной панике броситься в любой подъезд, под любое укрытие, будто это не простой дождь, а огненный ливень Содома и Гоморры. Ливень оборвался так же внезапно, как и начался. Впереди, обгоняя нас, пошла по дороге стена падающей с неба воды. Земля кипела, пыль взметывалась на высоту человеческого роста. Я посмотрел на своего коня, на себя: не только конские ноги и брюхо в грязи, но и мои ноги до колен покрыты серыми полосами жидкой грязи. В воздухе послышался низкий басовитый звук. Звук раздался не то под землей, не то в небесах, но отозвался весь воздух, завибрировал, а потом звук медленно истаял, словно уходящая в песок волна. Я насторожился, еще не поняв, в чем дело. Сверкающая на солнце глыба серебра исчезла вместе с конем, что ее нес на спине. Бернард тоже помрачнел, конь под ним рванулся вперед. Я слышал, как сзади заскрипели седла под Рудольфом и Асмером, я уже узнаю по характерному скрипу, когда снимают с крючьев топоры, достают из-за спин щиты. Конь меня еще не понимал с полуслова, но со второго пинка затрусил по тропке. Заросли расступились, я почти на галопе выметнулся на широкую поляну. Могучие деревья стояли ровным строем, как гвардейцы, оттесйяющие толпу простолюдинов, мечтающих прорваться на военный парад перед Мавзолеем. Посреди идеально круглой, словно обведенной циркулем поляны поднимался довольно высокий домик с остроконечной черепичной крышей. Из трубы шел дым. Рядом с ней, в огромном гнезде из прутьев, длинная сутулая птица, стоя на одной ноге, с неодобрением рассматривала нас, непрошеных гостей. Ланзерот уже соскочил на землю с мечом в руке, его голова в шлеме с опущенным забралом поворачивалась из стороны в сторону, словно башня с радаром. Бернард настороженно осматривался с высоты седла. Я сам чувствовал себя не в своей тарелке. Домик в густом лесу, но даже не огорожен забором, звери могут влезть ночью в окна, странно широкие... Да и дверь не выглядит прочной. Хуже того, вокруг дома до странности высокая сочная трава, ни один стебелек не примят, откуда же хозяин берет хотя бы дрова, не говоря уже о пропитании... Повозка остановилась на краю поляны. Асмер взял в руки лук, из повозки выглянула принцесса: арбалет взведен, на лице - испуг и решительность. Я подъехал к самому крыльцу, слез, по ногам пробежали мурашки. Не оглядываясь, толкнул дверь. Ни сеней, ни холла, ни прихожей с ковриком, о который надо обязательно пошаркать ногами. Я сразу очутился в просторной, жарко натопленной комнате. У очага, протянув руки к огню, сидел высокий сутулый человек в дорожном плаще и с капюшоном на голове. Отсветы багрового пламени играли по лицу, делая его еще острее, чем оно на самом деле. Я увидел запавшие внимательные глаза, выступающие скулы, сухой волевой рот. Нижняя челюсть выступала вперед, но не так вызывающе, как у Ланзерота. Упрямо, с достоинством, но не вызывала желания двинуть кулаком. - Доброго здоровья, - сказал я вежливо. - Принимаете путников? Он коротко усмехнулся. - Я не хозяин. Тоже... как и вы. Зашел, тут пусто. Присел погреться, а тут вы... Честно говоря, я не очень люблю вооруженных людей. Не то что боюсь мечей или топоров, просто полагаю, что оружием ничего не докажешь. Садись вон на лавку, если хочешь. Или возьми стул. Я ощутил симпатию. У встречного было некрасивое лицо, но, как бы сказали, честное, искреннее, исполненное открытости. Такой же прямой взгляд выдает человека, который умеет отстаивать свои взгляды. - Трудно прожить без оружия, - заметил я. Он кивнул. - Но я... всего лишь проповедник. Я просто не хочу брать в руки оружие. Ибо тогда победу одерживает не правый, а тот, кто лучше владеет мечом или топором. Я подсел ближе, от огня вкусно пахло березовыми дровами, древесной смолой. На миг почудилось, что от незнакомца пахнет смолой и серой, но когда скосил глаза и увидел суровое сосредоточенное лицо, стало неловко. - Увы, это верно, - сказал я. - Но как хочется решить иную проблему одним ударом. Еще и распишут как гениальное решение! Один меднолобый, когда не смог развязать сложный узел, попросту разрубил его мечом. И это, как бы сказали в моем... моей деревне, силовое решение прославили в веках! Он повернул голову, некоторое время всматривался в меня с непонятным интересом. Глаза блеснули, как осколки слюды. На миг мне стало неприятно, словно я смотрел в лицо высокотехнологичного киборга. - Ты очень странный человек, - сказал незнакомец. - Даже очень. Как ты оказался с этими меднолобыми? Ты послушай их! Со двора, как мерный шум неумолкающего прибоя, доносились сильные грубые голоса. Бернард покрикивал, похожий на сержанта-контрактника, ему отвечали так же грубо, с солеными шуточками, Ланзерот уже расседлывал коня, Асмер и священник распрягали волов. Один вол наступил Асмеру на ногу, и Асмер, не стесняясь в выражениях, рассказывал волу всю его родословную. Принцесса тщательно вытирала сухой тряпкой бока своей лошадки. Ее вели среди запасных лошадей, но принцесса ухаживала за ней сама. Она слышала их всех - и не слышала, как не слышим постоянный шум прибоя и уже отвыкаем слышать неумолчный рев и грохот со стороны забитого автомобилями шоссе. - Слышу, - ответил я. - Что делать... Это их мир. Хотя я понимал, что этот человек не может быть из моего мира, но я чувствовал себя с ним свободно, раскованно. Незнакомец наклонил голову. Мне почудилось, что его фигура, и особенно лицо, на кратчайшее мгновение изменились, словно переплавились в другую форму, на долю пикосекунды на меня взглянуло совсем другое лицо, но тут же все вернулось, человек усталыми глазами смотрел в огонь, узкие ладони слегка подрагивали, жадно ловя тепло. - Не люблю меднолобых, - сказал он зло. - Не люблю! Человек должен жить умом, понимаешь? В этом и есть его предначертание. Или, скажем иначе, Высшая Цель. Только животные бросаются бездумно на помощь своему собрату, но человек выше животного, на него возложено намного больше, и он просто обязан сперва подумать: а так ли уж прав мой собрат? Скажи, Дик, только ответь честно, разве это справедливо, что, когда твой соотечественник незаслуженно оскорбит и унизит человека другого племени, ты все равно на стороне "своего"? Я подумал, сказал неуверенно: - Ну, это не совсем так. Я стараюсь быть объективным. - Но это ты, - воскликнул незнакомец. - Да и то - только стараешься! А вот абсолютное большинство твоих соотечественников даже не задумывается. Для них главное: свой или чужой. А кто прав - неважно. Я поморщился, каждое слово бьет в цель. - Мы всего лишь грешные люди, - ответил я угрюмо. - Но мы стараемся стать лучше. Незнакомец воскликнул: - Так я это же проповедую! Если люди начнут жить умом, то прекратится эта нелепость, когда человек поступает якобы по зову сердца или по долгу души, а на самом деле громоздит одну глупость на другую. Подумай над этим! За окном раздались сильные грубые голоса. Я обернулся, к двери подходили Бернард и Ланзерот, за ними двигался с двумя седлами на плечах Рудольф. - Не люблю, - повторил за спиной голос. Он напомнил мне моего любимого преподавателя, тот военных просто ненавидел, не выносил. - Уж извини, Дик... Все трое ввалились, блестящие, как тюлени. Бернард горстями стряхнул воду с волос, сказал одобрительно: - Огонь? Молодец, Дик! Быстро .ты его разжег. Это как раз то, что нам надо. - Это не я, - ответил я и начал поворачиваться, - это... По ту сторону очага было пусто. Я один, от незнакомца не осталось и следа, только в воздухе витает едва ощутимый запах серы и горящей смолы. Но уже не древесной, а асфальтовой. - Не ты? - удивился Бернард. Ланзерот остановился и смотрел на меня, как верховный инквизитор на пьяного монаха. Я пролепетал: - Честно... Когда я пришел, огонь уже горел... Все верно, огонь в самом деле уже горел, так что я не соврал, но краешком сознания я отметил, что для меня теперь почему-то важно, что не соврал... просто не сказал всю правду. А ведь раньше бы и соврал не моргнув глазом. - Горел? - удивился Бернард. - А где же хозяин? Ланзерот притопнул ногой, шпоры зазвенели. Я вздрогнул, быстро взглянул в его беспощадное лицо, уронил взор. - Это может быть ловушкой, - сказал он. - Всем выйти! Сам он остался с обнаженным мечом. Бернард и Рудольф попятились, а в дверь выскочили, едва не задавив друг друга. Я стиснул челюсти, но вышел за ними во двор. Рудольф жалобно спросил: - Но хоть в сарае-то можно? Воздух пропитался сыростью, промозглый, гадкий. Удивительно, как быстро меняется погода в середине лета. Ланзерот остановил меня повелительным жестом. Все смотрели на меня настороженно, принцесса взглянула с испугом и надеждой. - Кто там был? - спросил Ланзерот беспощадно. Он в самом деле мог бы стать великим инквизитором, мелькнуло у меня в голове. Или великим чекистом. - Огонь там был, - ответил я. - Разожженный очаг. И можно бы... - Что можно, у тебя не спрашивают, - оборвал Ланзерот. - Знай свое место!.. Бернард чуть опустил веки. Я понял - мне сочувствуют, но Ланзерот прав. Я должен выложить все факты. А с советами и предположениями меня, может быть, и допустят. После того как благородные обсудят эти факты. - Я зашел, - ответил я послушно, - увидел горящий очаг... сел посушиться. Бернард сказал хмуро: - Ланзерот, чего ты хочешь? Парень из глухой деревни. У него голова такая. Круглая. Увидел огонь - сел греться. Увидел бы кусок сыра на столе - тут же его в пасть. Он что, должен окропить все углы святой водой? Да он и молитв не знает! Они там просто живут и радуются жизни. Ланзерот окинул меня подозрительным взглядом, но сказать ничего не успел, из повозки вылез священник. Я увидел бледное разъяренное лицо, что надвинулось, как ураган, в ушах зазвенели колокола, я поспешно сбежал с крыльца. На бегу увидел, как оттуда как ветром сдуло Бернарда и Рудольфа, даже Ланзерот вернулся к повозке, морщась и недовольно покачивая головой. Удерживая коней, - что-то уж слишком трясутся и пытаются удрать, - мы смотрели, как священник на крыльце расплескивает освященную воду из чаши. Капли тускло сверкали, словно брызги расплавленного олова. Сильный визгливый голос доносился сквозь фырканье коней, ржание и громыхающие голоса мужчин. Я уловил знакомые слова "Езус Кристос", "Домини", но догадался, что "Аминь" услышу не скоро. Простолюдин в этом мире безголос как при выборах короля, так и в выборе стоянки. Священник заклинал долго, громко, страстно. По его настоянию от загадочного домика отошли как можно дальше, чтобы и не видеть вовсе, остановились на привал среди деревьев, на полянке без ручья, дали короткий отдых животным, обсохли, пообедали, и снова деревья потекли в обе стороны, исчезая за спиной, как компьютерные спецэффекты. Глава 15 В этот день произошел еще один неприятный инцидент, когда я едва не получил в зубы от Ланзерота. Оказывается, чересчур приблизился к повозке. Собственно, я и собирался приподнять краешек полога и посмотреть хоть одним глазом, но изнутри меня заметили раньше: из щели выдвинулось рыло арбалета. Толстая металлическая стрела смотрела прямо в грудь, а я прекрасно знал, что такая пробивает даже рыцарские доспехи. Мне почудилось, что арбалет держат нежные руки принцессы, но удостовериться не успел: сзади за плечо грубо рванули. Я не удержался на ногах, небо и земля поменялись местами. Лежа на спине, увидел разъяренное лицо Рудольфа. За его спиной Ланзерот сунул меч обратно в ножны, отвернулся и ушел. С холодком я понял, что Рудольф, по сути, спас мне жизнь. - Еще раз сунешься, - прорычал Рудольф, - зарублю сам. Без предупреждений. - Да ладно, - ответил я смиренно, - это я так... грешен ведь... Он взглянул на меня пронзительно. - Да? А то уж я начал сомневаться, не ангел ли с нами. Голос был язвительным, я вспомнил, что они при каждом поводе и без повода вставляли крылатые фразочки насчет собственной грешности, как все командировочные в Москву напоминают себе, что приехали по делу, а не по бабам. Упустил я эту особенность, упустил, не видел прикола. - Да это я так, - ответил я еще смиреннее. - Я настолько грешен, что даже и не упоминаю. Это должно быть видно. Он посмотрел на меня, побледнел и заметно напрягся. - Вообще-то да, - процедил сквозь зубы. Я сам отодвинулся, чтобы не заставлять отступать гордого воина, - а они все гордые, - пошел таскать ветки для костра. Правда, зря. Когда принес целую вязанку, гордясь собой, коней уже седлали в дорогу, а волы стояли запряженные. Ланзерот и Бернард вылезли из повозки, Бернард отряхивал руки. Принцесса ступила на подножку, Ланзерот галантно подал ей руку. Она едва коснулась его ладони кончиками пальцев, но все же коснулась, и мое сердце кольнуло. Рыцарь, как же. Говорят, их даже учат стихи складывать, не только мечом махать. А вот про валентность водорода не знает. Тут же устыдился, ведь и сам не знаю, только в ушах застрял этот таинственный термин. Не то из физики, не то из химии. Но не политика, точно. Вообще, я временами свинья редкостная... Однако все равно даже у Ланзерота, не говоря уже о Бернарде, видок самый обычный, обыденный, никакой просветленности, словно в повозке ворочали камни, а не прикладывались к святому ковчегу. Или священной раке. Я выбрал время, когда Бернард хмурился чуть меньше, подъехал и льстиво заикнулся, что раз уж посчастливилось быть так близко к святым мощам, то, может быть, будет дозволено коснуться святого ларца или сундука. Может быть, и ко мне сойдет частица божественной благодати? Лучше буду драться... Бернард не выругал, не погнал, как я страшился, лишь наморщил лоб, буркнул: - Да-да, сможешь. Я не поверил, переспросил: - А... когда? Бернард окинул с головы до ног внимательным взглядом. - Раз уж ты с нами... Обещаю, увидишь раньше чем въедем в ворота нашего замка! Сказал и тут же пустил коня вперед, будто пожалел, что такое брякнул. Ведь слово не воробей, вылетит - таких поймаешь... от того же Ланзерота, не говоря о священнике. Бернард скрылся из виду за деревьями, я заорал, погнал коня вперед, обогнал Бернарда, вихрем пронесся по широкой лесной дороге. Деревья стояли редко, под ветвями синели плотные тени, хотя все вокруг уже было залито золотым солнцем. От недавнего дождя ни следа, все подсохло, птицы поют и весело порхают. А вон там широкая поляна, за ней целая роща дубов, там могут пастись свиньи, желуди покрыли землю плотным слоем, блестящие бока блестят, как свежая циновка... Дорога раздвоилась. Широкая и протоптанная повела вправо, однако блистающая фигура на блистающем коне избрала, конечно же, путь мужчин: узкую колею, местами уже заросшую травой. Из-под ног пошло прыскать мелкое зверье, успевшее выкопать здесь норки. Еще часа через два я увидел, как справа из-за леса выдвинулся немалый город, обнесенный стеной. Бернард кивнул, обронил хмуро: - Крепость Оленсбург. Подлые трусы... Мы просили прислать нам помощь, отказали. А теперь смотри... Оленсбург только назывался крепостью, теперь это был довольно большой город, а сама крепость торчала в центре. Даже издали видно, что народу кишмя кишит.. За последние годы город явно разрастался быстро, крепостной стены вокруг него уже не возводили, но сейчас город огораживают даже рвом и валом. На наших глазах люди спешно строили баррикады между окраинными домами, а в самих домах закладывали кирпичами окна и двери. Я постарался взглянуть на укрепления глазами Бернарда. Да, ров глубок, в дно натыканы колья, это остановит конницу. На крышах домов камни, бревна. Будут сбрасывать на атакующих, а также из-за них лучники смогут осыпать стрелами врага. Однако это все же невысокая крепостная стена, сюда можно подвести осадную башню и обстреливать защитников сверху. Или баллистами издали разрушить пару домов, пробив брешь, куда и ворвутся нападающие... И все-таки они будут защищаться, подумал я хмуро. И чем больше поработают над укреплениями, тем у них будет больше уверенности, что врага отобьют от родных стен. А вера, как говорил священник, двигает горами и народами. В голове на миг мелькнула слабая мысль и тут же исчезла. Я не успел ухватить ее за хвостик, только осталось чувство, что она как-то связана со святыми мощами в повозке. Фигура Ланзерота четко вырисовывалась на фоне затянутых серыми тучами небес. Рыцарь ждал, мне он показался вместе с конем памятником, высеченным из такого же серого камня, как и окружающие скалы. Повозка вползала на вершину тяжело, с надсадным скрипом. Измученные волы едва тянули. Я уже вторые сутки почти не садился на коня, шел рядом с повозкой, то и дело хватался за колеса, помогая им провернуться, а то и вовсе подпирал повозку сзади. От усталости дрожали ноги, пот заливал глаза, но я знал, что стоит несколько минут отдохнуть, перевести дух, и силы снова переполнят мое тело, которое я вообще не считал таким уж здоровым, пока не попал сюда. Даже Бернард это заметил и сказал Рудольфу завистливо: . - Что значит молодость. Только что язык висел на плече, а сейчас снова свеж, как корнишон. - Язык? - спросил Рудольф. - Эх ты, сам уже заговариваешься... Не упади с коня. А лучше перебирайся в телегу. Тебе в прошлый раз хорошо по голове стукнули... Он прервал себя на полуслове. Волы, почуяв спуск, пошли быстрее. Повозка разогналась. Это показалось Бернарду опасным, он соскочил с коня, взялся за колесо. Ланзерот тоже спрыгнул, его сильные руки ухватились за другое колесо, а принцесса вскрикнула: - Дик! Там в повозке веревка! Колеса скрипели и грохотали по сухой и твердой дороге, шагов за пятьсот дорога стала еще круче, а волы упорно и бездумно тащили повозку прямо... ну, не к пропасти, но почти к пропасти. Я прыгнул на ступеньку, дверь широко распахнулась. Краем глаза я увидел в сторонке сердитое лицо Бернарда, искривленные в гримасе раздражения губы Ланзерота, но глаза уже жадно обшаривали повозку изнутри. Мешки, мешки, множество мешков, раздутые так, будто перевозят арбузы, тыквы и дыньки разного калибра. А снизу выглядывает краешек обитого железом сундука. На мешках мотки толстых веревок... Снаружи раздался разъяренный голос Бернарда. Я ухватил веревку, отпрыгнул от повозки, будто получил копытом в зубы. Когда я прикрепил ее к задней оси повозки, за веревку ухватились Рудольф и Асмер, а потом уже Бернард. Я тоже взялся обеими руками, и так, упираясь ногами, мы понемногу отпускали повозку, не давая ей смять исхудавших волов. Улучив мгновение, я сказал Бернарду тихонько: - Клянусь, я ничего не трогал! И никуда не заглядывал! Бернард прорычал зло: - Твое счастье. - Спасибо, - ответил я. - Но все равно непонятно. Я думал, мы везем только мощи святого человека. Но что в мешках? Ты ж говорил, что оружие! Бернард поморщился: - Не твое дело. Я обиделся: - Разве я чужой? Разве вы не доверяете мне свои жизни, когда отправляете в ночной дозор? - Доверяем, - буркнул Бернард. Я раскрыл рот Для продолжения атаки, но Бернард добавил безжалостно: - А мы с середины лагеря чуем больше, чем ты на посту. Я спросил оскорбленно: - Так зачем же отправляете, если я такой бесполезный? - А надо же тебя приучать к воинской службе, - ответил Бернард хладнокровно. Я обиделся, спускал повозку молча. Плечи уже ныли, словно в одиночку удерживал эту тяжесть. Бернард взглянул раз, взглянул другой, сказал внезапно с непривычной теплотой в голосе: - Ты хороший, Дик. Клянусь, ты все узнаешь раньше, чем мы прибудем в Зорр. Я встрепенулся: - Правда? - Я же поклялся, - напомнил Бернард. Я с сомнением смотрел на повозку. Показалось или же в самом деле двигается еще легче, чем вчера? Нет, вчера по такой же земле колеса погружались в грунт на ладонь, а теперь только на два пальца. На два пальца - значит, везут нечто очень тяжелое, но все же не на ладонь, земля такая же, не слишком сухая, но и не грязь... Чертовщина какая-то. Я уже уверен, что везут не только мощи святого Тертуллиана, не великаном же был этот отец церкви, две трети повозки заняты связками мечей да топоров под кучей мешков, а сами мощи в какой-нибудь крохотной урне в уголочке... Даже окованный железом сундук для них великоват. Но все-таки, почему повозка явно стала легче? - Зорр, Мордант, Ирам, - сказал я Бернарду, - это королевства, где проходит линия схватки... А те, которые захвачены? Что там? Про себя добавил, что в королевствах, которые захватили "живущие умом", жизнь может оказаться не такой уж и ужасной. Бернард подумал, двинул огромными плечами. - Это в Скарландах, Гиксии, Горланде? Примерно то же, что и в любой другой, когда на родные земли вторгается чужая армия. Пожары, грабежи, трупы по дорогам... Народ разбегается, прячется в лесах, сбивается в шайки, нападает на мелкие отряды. Появляются хорошие вожаки. Чаще всего из числа уцелевших баронов, рыцарей - у них есть опыт сражений. Постепенно выясняется, что не все потеряно, и хоть вся страна уже наводнена чужими силами, но ряд городов успел закрыть ворота, а самые надежные места - это монастыри и церкви, куда нечисть подойти страшится, а люди без нечисти просто люди, драться с ними легче. Но понятно, что в осаде всю жизнь не просидишь, ведь войска нечисти разлились, как половодье, по всей стране. Рано или поздно... Боюсь, что все рухнет раньше, чем могло бы. - Почему? - Людям нужна надежда, - объяснил Бернард. - Либо слухи, что император уже ведет армию на помощь, или хотя бы собирает, или же рассказы о неком рожденном в огне герое, либо вообще какой-то радостный слух, известие! Я кивнул. - Прости, Бернард. - За что? - Я не понимал, зачем тащите мощи. Думал, куда надежнее бы пару повозок добротного оружия. И доспехов. Он смолчал, но мне почудилось во взгляде старого богатыря нечто похожее на признательность. Ланзероту явно не нравилось, что у меня меч, потому я старался выхватывать эту стальную полосу из ножен и упражняться, когда был вне зоны его видимости. Рубил кусты, делал затесы на деревьях, просто размахивал, стараясь привыкнуть к тяжести в руке. Можно бы с топором, тогда от Ланзерота прятаться не надо, но топором, как это ни странно звучит, надо еще уметь, а для махания мечом ума не надо, как и особого умения, широкой полосой стали проще блокировать удары, да и самому бить проще, не промахнешься.Бернард понаблюдал, как я обращаюсь с мечом, сказал задумчиво: - Ты дерешься не по-рыцарски. Обычно любой воин наносит рубящие удары. Мечом, топором, секирой - неважно. Целят в голову, лишь редкие умельцы знают обманные удары, замахиваются в голову, а бьют по ногам... Но ты и вовсе хитер! - Я? - Ну да. Сам придумал этот удар? - Какой? - Ну, этот... Когда вот так острием в брюхо! Верно, как я сам не подумал... Любой замах требует времени. А самый быстрый удар - колющий. Правда, мечом это не просто, но у тебя крепкие плечи, длинные руки и хорошие мышцы. Ты в самом деле можешь очень быстро ткнуть мечом, пока противник раскрывается в богатырском замахе. Я пробормотал: - Бью, как удобнее. Объяснять, что после эпохи мечей была эпоха сабель, а затем и вовсе шашек, а вершина владения холодным оружием была в эпоху шпаг, показалось лишним. Теперь даже дураку ясно, что самый быстрый удар - ткнуть направленным в сторону противника острием шпаги. А пока он будет замахиваться на тебя красивым рыцарским мечом, успеешь нанести пять колющих ран, из них все пять - убивающие наповал. Но это видно нам, пережившим эпоху мушкетеров, видевших на Олимпийских играх лучших фехтовальщиков мира. - Молодец, - одобрил Бернард. - В тебе жилка прирожденного бойца. Я пробормотал: - Я не воин. Мне не нравится быть воином. Бернард двинул плечами. - , В мире давно все перемешалось. В воины идут те, кто и ложку не умеет держать, а в священники - прирожденные поединщики. Рудольф прислушался, бросил с едва заметной улыбкой: - Полагаешь, священникам душу бойца иметь не обязательно? Бернард хохотнул. - Смотря где. У нас, на Границе, не только душу, надо иметь и крепкую руку! Хорошо бы еще и доспехи понадежнее. Рудольф скользнул по мне заинтересованным взглядом. - Думаю, ему можно позволить снимать с убитых. Что-нибудь подойдет. Волы тянули и тянули повозку, мне уже казалось, что целую вечность вот так, когда то и дело с коня, хватаемся за колеса, волы ж не трактора, это мы, люди, и трактора, и все-все на свете. Далеко впереди Ланзерот вскинул руку. Бернард тут же остановил коня, в его правой руке появился топор, а на локте левой как будто сам по себе возник щит. В сотне шагов, словно из-под земли, показались головы скачущих коней. За трепещущими гривами я рассмотрел пригнувшихся людей. С грохотом они неслись прямо в сторону повозки. Я быстро оглянулся. Волы остановились, Асмер ухватился за лук, из щели в повозке высунулось рыло арбалета. Ланзерот остался на коне, только опустил забрало, а в руке холодно блеснул длинный меч. Я стиснул челюсти от невольной зависти, когда Ланзерот, красиво освещенный заходящим солнцем, медленно поехал навстречу скачущим на него всадникам. А из заросшего сорной травой оврага выскакивали еще и еще конные, вооруженные короткими мечами, копьями, топорами. Принцесса выпустила стрелу первой, тут же начал стрелять Асмер. Я ахнул, руки Асмера слились в сплошную серую полосу, а стрелы летели с такой скоростью, что почти догоняли одна другую. Степняки все без доспехов, только их старший в подобии кожаной рубашки с нашитыми металлическими бляшками, а на голове - настоящая металлическая шапка. Он успел закрыться щитом от стрел, зато другие падали с коней, их серые рубахи из грубого полотна не могли защитить от тяжелых стрел. Всадники неслись прямо на Ланзерота, но в трех шагах от него круто развернулись и понеслись обратно. Их вожак вскинул руку, прокричал: - Остановитесь! Почему вы на нас напали? Ланзерот медленно ехал прямо. Длинный меч в его руке начал зловеще приподниматься. Вожак прокричал торопливо: - Мои всадники только хотели рассмотреть вас поближе! Зачем вы убили моих воинов? Я с трепетом рассматривал всадников. Бернард по дороге уже рассказывал о бескрайних степях, где обитают удивительные и страшные народы, но Рудольф перебивал и нес, по словам возмущенного Бернарда, вообще всякую чушь про ходячие горы, про дивные страны, где полгода - день, полгода - ночь, и вообще врал безбожно, за что в аду будет лизать раскаленную сковородку. Но сейчас я с замиранием сердца видел, что все рассказы Бернарда - правда. Все всадники выглядят злобными убийцами, не скрывают этого, каждым жестом подчеркивают готовность и способность убивать безжалостно, убивать подло. Это было в их жестоких лицах, нечистых ухмылках, вороватых взглядах, что бросали на меня, оценивая ширину моих плеч и длину меча. У каждого из дорожных мешков и вьюков выглядывали драгоценные ткани. Золото и драгоценности, снятые с жертв, степняки щедро нацепили на себя и даже на своих приземистых коней. Почти все с непокрытыми головами, но если кто и подвязал длинные волосы, то лишь немногие простыми кожаными ремешками. У остальных волосы прижимали к черепу серебряные, а то и золотые обручи. Ланзерот красиво держал меч в правой руке острием вверх. На кончике сверкающей полосы горел на солнце солнечный зайчик, настолько яркий, словно там сверкала дуга электросварки. Я залюбовался и не сразу увидел, что пальцы другой руки, что должны бы сжимать повод, сжимают арбалет гномов. И вожак, судя по его напрягшемуся лицу, видел отчетливо, куда направлена стрела. - Они забыли поздороваться, - ответил Ланзерот отчетливо. - За это любой должен быть наказан. Ты так не считаешь? Я видел, как желтый цвет быстро переходит в белый. Похоже, вожак уже знал, что с фанатиками разговаривать трудно. Они не идут на компромиссы, и, этот вот нажмет на спуск, ибо у него принципы, а мир пусть хоть рухнет, только бы принципы остались непоколебленными. - Я походный вождь Гуланг, - сказал он поспешно. - Да, мои воины были не правы... и были наказаны. - Справедливо? - уточнил Ланзерот. Вожак поколебался, облизнул пересохшие губы. - Справедливо, - ответил он наконец. - А теперь позволь нам удалиться. Ланзерот кивнул, не удостоив вербального ответа. Вожак подал коня назад, шагов десять пятился, не сводя с арбалета глаз, потом повернулся, а за ним ускакали и оставшиеся в живых. Бернард посмотрел на трупы, буркнул: - Не вернутся? - Раз уж признал, что были не правы, - ответил Ланзерот. - Не отвлекайся, Бернард! Не отвлекайся. Бернард кивнул, конь понес его неспешно к повозке. Я оглянулся на трупы, подумал, что, с точки зрения моих спутников, здесь уже поселилось зло. Да, зло, ибо степняки поступили вполне разумно, раз уж не бросились дуром и не полегли все. Или почти все, перебив нас всех. В ночной тиши звуки разносятся далеко, я слышал со стороны дороги мычание коров, скрип тяжело нагруженных телег. Иногда долетали человеческие голоса, но слов я не разбирал. В воздухе чувствовались тревога, отчаяние, страх. Люди бегут из королевств, куда наступает Тьма. Часть переселенцев, не выдержав тягот пути, гибнет по дороге от болезней, лишений. Часть гибнет под ножами и дубинками разбойников, тех в тяжелые времена всегда видимо-невидимо. Вечером у костра я сказал пару привычных сентенций, банальных фраз, даже не вдумываясь в их смысл, затертый от частого употребления. Бернард проворчал, задетый: - Тебе не кажется, что ты очень много знаешь? Откуда? Какие учителя тебя учили? Мне показалось, что он намекает на каких-то особых мудрецов, которых сызмальства приставляют к детям королей или герцогов, и ответил уклончиво: - Младенец, родившись, способен овладеть речью и без великого учителя. Просто он живет вместе с говорящими. Тяжелые складки на лбу Бернарда сдвинулись, стали еще глубже. - Тогда еще непонятнее, - сказал он после паузы. - Это что еще за говорящие? - Родители, - ответил я тихо, - наставники, двор, школа, друзья... - Ты жил среди языческих волхвов? - Нет, - ответил я. Поправился: - Не знаю, Бернард. Знаю только наверняка, что они знали больше, намного больше, чем знают здесь самые мудрые из священников. Только это не делало их ни счастливее, ни лучше вас. Я лег у костра, как не ложился ни один из героев-зоррян, безуспешно постарался заснуть покрепче, чтобы увидеть пророческий сон, но снилось что-то тяжелое, кошмарное. Я просыпался, утихомиривал сильно бьющееся сердце, переворачивался на другой бок. В очередной раз проснулся, как от толчка. Несколько мгновений лежал на спине, не понимая, что вдруг разбудило так внезапно, ведь все тихо, даже сердце не участило бег, а лоб не взмок от пота. Звезды на черном небе блистали точно так же, как и когда ложился, разве что мерцали чаще, иногда исчезали вовсе - по темному небу медленно двигались мелкие облачка... Из темноты что-то метнулось. Я инстинктивно качнулся в сторону. Руку больно дернуло, я запоздало сообразил, что неизвестный напоролся на лезвие меча в моей руке. - Враги! - прокричал я. Упал, не выпуская из руки меч, откатился в сторону, поднялся на колени и отразил один бешеный удар, сам ударил вслепую, руки снова тряхнуло, в темноте раздался короткий стон, что сменился хрипом. Я заорал, вскочил, меч в моих руках замелькал, как хворостина. За спиной раздались крики, там Ланзерот и Бернард, а я оказался впереди, загородив врагам дорогу, и теперь бьюсь один! Я закричал еще страшнее, врага надо ошеломлять, нагонять страх, шагнул вперед, меч все время на что-то натыкался в темноте, ибо врагам еще надо присматриваться, чтобы не поразить своих, а я могу мочить все, что шевелится. Мимо проскочили сразу двое. Я одному ухитрился поставить подножку, второго достал в прыжке концом меча в спину. Сам упал, не удержавшись, над головой просвистело лезвие ножа. Наугад перехватил не то руку, не то плечо, рванул на себя, стиснул, слыша частый хруст костей. Неизвестный перестал дергаться. Приблизились Ланзерот и Бернард. Кровь капала с топора Бернарда, Ланзерот брезгливо отирал темные брызги со светлого камзола. Бернард буркнул: - Лежишь? Вставай, разлежался! Не слышал, кто-то нападал на лагерь. Ланзерот вступился: - Что кричишь на парня? Это он нас разбудил. Я тяжело дышал, поднялся молча. Набросали на тлеющие угли веток, Бернард обошел недавнее поле боя, я слышал, как он присвистнул. Когда вернулся, на меня посмотрел очень внимательно. Ланзерот уже почистил колет, лег у костра. Бернард сказал веселым голосом: - Одного ты зарубил, второго я, надеюсь... А если и убежал, гад, то сдохнет все равно, я ему кишки пропорол! Но откуда еще трое? Их порубили, как моя жена крошила в суп петрушку... Ланзерот быстро посмотрел в мою сторону, на Бернарда, заметил снисходительно: - Это они от страха. Чтоб не даться тебе в руки, взяли и покончили с собой. Ты ведь зверь в бою, знаешь? - Знаю, - подтвердил Бернард гордо. Оглянулся на меня. - А ты что скажешь? Я пожал плечами: - Да ничего. Поспим еще, а то рассвет уже близко. Бернард фыркнул, а Ланзерот сказал вполголоса: - Он знает, что, похваставшись, умалит победу. Я услышал, на душе разлилось нежное тепло. Видела бы меня принцесса, мелькнуло в голове. Хоть и застали врасплох, но я показал себя неплохо. Надеюсь, Бернард ей расскажет, что это я троих... Глава 16 Утром пробудился под птичий щебет. Воздух был сухим, вчерашний дождь остался где-то в другом мире, а здесь земля была все такой же сухой и твердой. За деревьями открылся ручей, даже не ручей, как вскоре я обнаружил, а почти речка, кое-где перегороженная бобровыми плотинами, из-за чего в запрудах воды скопилось, как в Цимлянском море. Коней напоили, сами рыцари не больно спешили искупаться. На меня смотрели с удивлением и подозрением, будто я с потом смывал и божью благодать. Я поспешил поскорее вытереться, пошел седлать коня себе и Бернарду. Рудольф за моей спиной восхищенно цокнул языком. Я обернулся, священник пошел по воде в самом широком месте. Я протер глаза, вытаращил их, чувствуя, что они у меня выдвигаются, как у хамелеона, на стебельках. Вода прогибалась под подошвами растоптанных башмаков Совнарола, как молодой ледок... нет, как пленка поверхностного натяжения под лапками бегущей водомерки! Но водомерка передвигается на шести или восьми широко расставленных ножках, а священник шел на задних конечностях, его шатало. Я успел подумать: что, если упадет? Прорвется ли пленка под его растопыренными пальцами или сухим и острым задом? Ланзерот, Бернард, принцесса и Рудольф с Асмером смотрели с благоговением. Все шевелили губами, Ланзерот перекрестился, а губы Бернарда шлепали, словно он что-то жевал. Судя по его просветленному виду, он шептал явно не площадную брань. - Великий Билл, - сказал я вполголоса, - и его Майкрософт... Как он это делает? Водоотталкивающие подошвы? Рудольф ответил шепотом, глаза не отрывались от священника: - Верь, и ты пойдешь по воде. Я вздрогнул. - Благодарю. Не стану даже и пробовать. - А ты призови своих демонов, - посоветовал он злорадно. - Каких? - Ты только что называл их имена. Но что они, против бога? - С нами бог, - согласился я. - Так кто же против нас? Рудольф на миг перевел взгляд на меня. - Прекрасные слова! Кто это сказал? - Не помню, - пробормотал я. - Помню только: "Дойчлянд, Дойчлянд, юбер аллее, юбер аллее, Гот мит унс..." Но Рудольф не слушал, глаза не отрывались от священника, что дошел уже до середины реки. Балахон колыхался, в прозрачной воде видно было, как снуют рыбешки, шарахаются от темной тени, что скользит по оранжевому песчаному дну, как жуткое чудовище. Священник наклонился, я уж подумал, что высматривает тайные знаки, но худые руки метнулись к воде. Шлепок, брызги, священник разогнулся - в руках билась крупная толстая рыбина. - Отец небесный, - прошептал Рудольф, - вот это охотник! У меня собака была, поверишь, как медведь! Так она тоже вот так часами сидела и била по воде лапами. - И что? Ловила? - Еще как! У нее ж когти. Священник выбросил на берег рыбу. Рудольф безуспешно пытался поймать, она выгибалась дугой и с силой отталкивалась от земли, прыгала, скакала. Прибежал Асмер и ловко стукнул рукоятью топора рыбу по голове. Священник поймал еще три, одну другой крупнее. Лицо его сияло торжеством. Я тихонько спросил Бернарда: - А как же не убий, не проливай крови? Он же не дал тебе оленя пырнуть ножом. Бернард удивился: - Так олень же почти человек! А это рыба! - А рыба не... - У рыбы ж нет крови, - заявил Бернард твердо. Я посмотрел в его честные глаза, на сияющее лицо священника. Да, здесь "зеленые" появятся не скоро. Как сказал Рудольф, верь - и ты пойдешь по воде. Верь, что убить рыбу - это не убийство, и это не будет убийством. И не зачтется как грех. Интересная логика. Надо запомнить и, выпадет случай, воспользоваться. Пока запрягали волов и выкатывали из зарослей повозку, Бернард и Ланзерот привычно уехали далеко вперед. Мы с повозкой выдвинулись из леса медленно, осторожно. Солнце тут же соскользнуло с зеленых веток на голову и плечи, одинаково дружелюбное к добру и злу на земле. Впереди долина, кое-где редкие группки деревьев, небольшие холмы. Небо снова чистое, синее, облака белые и взбитые, как свежие сливки. Когда мы провели волов мимо ближайшего холма, я видел, как оттуда с вершины торопливо сполз Бернард, только в ложбинке поднялся и, пригнувшись, бегом вернулся к коню. Его крупные руки привычно сняли мешок, там разобранный арбалет, могучий охотничий нож, что более хлипкому послужил бы мечом, а настоящие метательные ножи Бернард засунул за голенища сапог. Его исполинский топор, гордость его рода - справа от седла. Еще я заметил, что Бернард возит с собой лук, но только дважды попользовался, да и то когда потерял в схватке топор и, схватив лук, крушил им, как оглоблей, вражеские черепа. Не то чтобы не умел стрелять, я уверен, что немногим уступает Асмеру, но такому медведю надо ощущение схватки, а ее нет, когда натянешь и отпустишь тетиву, а далекая фигура вдруг дернется и рухнет, схватившись за живот. Да и кроме того, он однажды громогласно заявил, что стрелок из него неважный. Чтобы вот так попасть в человека с сотни шагов, как Асмер, жертву надо привязать к дереву, а в колчане чтоб было с полсотни стрел... Но я чувствовал, каким-то образом чувствовал, что Бернард зачем-то сознательно умаляет свое умение. Далекий дым поднимался к небу - черный, зловещий, вовсе не похожий на синий дым лагерных костров. Бернард мрачнел все больше, Рудольф и Асмер угрюмо переглядывались, только Ланзерот ехал все такой же спокойный, невозмутимый. Синие глаза холодно осматривали горизонт. Я был уверен, что Ланзерот не пропустит ни одну подозрительную лощинку, ни одну балку, ни один куст, за которым может спрятаться враг. Волы затащили повозку на холм. Я выпустил колесо, рука поднялась смахнуть пот со лба и застыла. Внизу в долине догорали повозки. Похоже на торговый караван, хотя многовато для каравана трупов... Бернард взглянул раздраженно, хлестнул волов, рыкнул: - Трогай! Нельзя останавливаться. Ланзерот оглянулся, бросил с холодным безразличием: - Тем более на виду. Волы уже стащили телегу с холма, я шел рядом, шея сама выворачивалась в сторону. Ланзерот подал знак не останавливаться, но дорога проходила совсем близко, я видел обезображенные тела, вороны долбили острыми клювами окровавленные глазницы. Шмыгнул в кусты зверек, волоча кишку сизого цвета. Не все пали в бою, иных явно захватили живыми. Я содрогнулся, видя изувеченные лица, распоротые животы, красные от содранной кожи тела. Троих посадили на колья, троих разорвали надвое... возможно, конями. Детей приколачивали к деревьям, но особенно жестоко истязали женщин. Все со вспоротыми животами, многим в разрезы запихнули камни, у некоторых руки и ноги обуглились, а по застывшим в смертной агонии лицам я видел, что жгли живыми. Переселенцы. Потому так много женщин и детей. Бегут от ужасов войны, бегут от наступления сил Тьмы, но она настигла. Бернард ехал рядом на своем огромном коне, как скала на скале, похожий на двигающийся через века и тысячелетия ледник. - Эльфы и гномы не пользуются магией, - слышал я громыхающий голос. - Уяснил? У них вообще нет никакой магии. А то, что нам кажется магией, для них просто... ну, не колдовство вовсе! Как для тебя вон ездить верхом, ловить рыбу или строить трехэтажные дома. Вот высокие дома подземным гномам покажутся вообще чародейством. Рудольф сзади крикнул нам в спины: - Эй-эй! Не настраивай парня на легкий лад. Потому как раз с эльфами или гномами и труднее справиться. Я обернулся, кивком поблагодарил. - Почему? - спросил у Бернарда. Бернард сплюнул через плечо в кусты. - Нечисть боится серебра, железа, осины, чеснока. Словом, всякой защитной магии. Даже креста страшится, как не знаю чего! А эльфы не боятся. И гномы не боятся. Они не предавали род людской, как оборотни или вампиры, что предали души дьяволу и стали нечистью. Потому с гномами и эльфами можно воевать только честным оружием. Волы тянули повозку достаточно бодро, колеса уже не увязали в земле. Правда, чем ближе к югу, тем земля суше, тверже, а солнце жжет плечи сильнее. Я со злорадством поглядывал в спину закованного в железо Ланзерота. Бернард ехал раскрасневшийся, от него катились волны жара, как от растопленного камина. Мой конь шел крупной рысью. Я не забывал следить теперь и за небом, в синеве часто появлялись темные точки, а когда с востока набежали низкие тучи, то ехать приходилось чуть ли не все время с задранной головой. Но все оказывалось безобидными коршунами, орлами, а то и просто воронами, высматривающими падаль. Шея заныла, а конь, как почуял, перешел на шаг, начал срывать вдоль дороги верхушки трав. Этой ночью удалось увидеть настоящий сон. Я летал, едва не рвал об острые края звезд плащ, из космоса тянуло нестерпимым холодом, а когда метнул ся к земле, оттуда навстречу очень быстро вырос странный приземистый замок, очень широкий, но приплюснутый. Мне почудилось: весь замок под землей, а над поверхностью только один этаж, как купол противотанкового дота. Я долго искал щель, летал поверху и едва не пытался подрыться, как прячущая кость собака, пока, на конец, не заметил ставни, подогнанные настолько, что сливались с каменной стеной. Подземный зал оказался огромен, как станция метро. В самом центре - круглый стол, сверху я его принял было за орнамент в мозаичном полу. Там что-то светилось, вроде горела свеча, но вокруг стола ни единого стула, кресла или хотя б колченогой табуретки. Женщина с черными распущенными волосами, вдоль стен три фигуры в черных плащах, капюшоны надвинуты низко, лиц не рассмотреть, хотя я уже опустился почти до уровня пола. Перед женщиной в смиренной позе тучный мужчина в железе. Рогатый шлем, панцирь с выступающими во все стороны шипами, самому бы не наколоть руки, ноги и руки в железе. Какая-то страсть к шипам, даже на руках и ногах, башмаки с острыми металлическими остриями как спереди, так и сзади. Женщина выглядит молодо, но эту молодость я уже видел, молодость подтяжек, золотых нитей, коррекций, пластических операций. Настоящая молодость рыхловата или угловата, а фигура этой отточена мастерами - скульпторами, а потом еще и мастерами аэробики и шейпинга. - Властелин гневается, - процедила она с ненавистью. - Гневается! Вы не сумели задержать на моих землях всего-навсего жалкую повозку с горсткой людей! - Там зорряне, - возразил смиренно тучный. - Каждый из них стоит десятерых моих воинов. - Так почему же у тебя такая дрянь, а не воины? Он поклонился ниже. - Ваша мощь, у меня лучшие в этих краях люди! Сильнейшие и отважнейшие. Но я набираю из того, что здесь. А зорряне набирали... там. Она разразилась проклятиями. Тучный и монахи под стеной вздрагивали и втягивали головы в плечи, как черепахи в панцири. Я слушал спокойно, в моем мире словечки, которые у Даля в нецензурных, уже в речи депутатов, членов правительств, интеллигенции. Все чаще и чаще какая-нибудь милашка, открывая хорошенький накрашенный ротик, выпускает такое, что бедные тургеневские девушки пачками падали бы в обморок. , Я облетел стол с другой стороны. На середине столешницы хрустальный шар размером с чашку для компота, прозрачный настолько, что я сперва видел только горящий внутри огонек, чистый, оранжевый, словно на кончике спички. Женщина резко протянула руки к шару, ее так и трясло от злости. Она снова выругалась грязно, сцепила зубы, застыла, как статуя, но, когда шевельнулась, полагая, что обрела над собой власть, ее снова скрутила судорога бешенства. - Вина! - крикнула она яростно. Один из черных монахов выбежал, остальные еще ниже наклонили головы. Никто не смел взглянуть другому в глаза, как и королеве. Толстяка трясло, словно тонкое деревце в грозу, он обильно истекал потом. Вбежал монах с кувшином и золотым кубком. Налил на бегу, женщина выхватила, осушила, ей тут же наполнили снова, но она уже взяла себя в руки. - Агандал, - сказала она резко, - давай людей! На этот раз к двери метнулся толстяк. Я слышал грохот сапог, крики. Двери распахнулись снова. В зал вошел отряд особо рослых воинов. Остановились, застыли, преданно глядя на повелительницу. - Прекрасно, - произнесла она мрачно, - смотрятся неплохо. Вот этот... этот... этот... Воины, на которых она указывала, делали шаг вперед и снова застывали. Пятеро, как отметил я, самые крупные, самые рослые. Остальные по знаку толстяка попятились и как можно тише выскользнули за дверь. Черные монахи тихонько переговаривались. Я видел, как во тьме под капюшонами стеклянно поблескивали их глаза, словно от пола их лица подсвечивали незримые лампы. Колдунья прошлась перед избранными воинами, у одного пощупала плечи, другого легонько толкнула в грудь. Все пятеро смотрят с преданностью. Сила в каждом движении, а глаза горят отвагой и решимостью. - Раздевайтесь, - велела она. - Час настал. Вскоре вся одежда лежала у их ног. Она внимательно оглядела их нагие тела. В блеске факелов их мускулы казались еще рельефнее, а руки - длинными и неимоверно сильными. Все смотрели на нее с немым ожиданием. - Друзья, - произнесла колдунья яростно, - настал час вашей охоты! Вы уйдете в ночь и убьете наших врагов. Они пока что слабы, а уцелели до этого времени лишь по воле случая. Идите и убейте! Разорвите в клочья! Рвите сладкое мясо, пейте кровь. Пусть их сила перейдет в ваши мышцы. Любой из вас сильнее их впятеро, а облик вы поменяете лишь затем, чтобы их найти быстрее! Она коснулась груди ближайшего воина колдовским жезлом. Он вздрогнул, глаза расширились в радостном удивлении. Тело его начало быстро покрываться густой шерстью. Королева поочередно ткнула в каждого. Через минуту перед ней стояло пятеро могучих исполинов со звериными мордами. Их спины постепенно выгибались, вот один опустился на четвереньки, другой... Вскоре пятеро громадных волков уставились друг на друга, потом повернулись в ожидании к королеве. - Вы впервые в этом облике, - произнесла она. - Вы ощутите сладость и великую свободу быть зверем! А когда отыщете врагов и разорвете, возвращайтесь. Мы закатим пир в честь вашего возвращения. Каждый получит по золотому кубку, доверху насыпанному драгоценными камнями, и по десять новых рабынь для услады, утех и пыток. Идите же! Волки один за другим выметнулись из зала. Толстяк поклонился и, пятясь задом, вышел тоже. Один из черных монахов отделился от стены, подошел, я увидел старое сморщенное лицо, очень бледное, словно пораженное гадкой болезнью. - Ты хорошо усвоила наши уроки, - произнес он скрипуче. - Ты права, прибегая к таким крайним. мерам. Ибо еще сутки - и они покинут земли Алексиса. А честь поимки этих людей достанется другим сторонникам нашего Князя. - Стараюсь, - ответила она. - Надеюсь, я достигла многого? - Очень, - похвалил монах. - Но ты в самом деле собираешься дать им такую великую награду? Она усмехнулась. - Сын Тьмы, что ты говоришь? Я дала им заклятие, что увеличивает их силу, но в человеческий облик им никогда уже не вернуться! Они полуоборотни, а это значит, что им не годна пища как людей, так и волков. Рано или поздно умрут от голода и жажды. Но раньше - о, для этого все и делалось! - они убьют всех зоррян, разметают кости жалкого человека, с помощью которых эти дураки надеются сдержать натиск моего Повелителя! Колдун подумал, кивнул. - Ты совершенствуешься быстро, дочь моя. Ложь - непременная составляющая нашей жизни. - Я знаю. - Там, где живут умом, не может быть верности слову. Утром я корбтко рассказал про обряд, но практичных воинов заинтересовали только волки. Бернард начал расспрашивать, где этот странный замок, я жалко мямлил что-то про темный лес, про звезды. Асмеру надоело слушать, пошел готовить стрелы, а Ланзерот, морщась, распорядился доспехи не снимать даже на привалах. Так и ехали, обливаясь потом. Дорога чаще всего тянулась по ровной степи, островки леса попадались совсем редко, да и то дорога шла по опушке совсем не с той стороны, где на нее падает тень. Все выглядели свежесваренными раками - красные, с лоснящимися лицами. В полдень встретили ручей. Вокруг - десяток могучих деревьев, что от солнца укрыли бы сто таких отрядов, но все равно доспехов снимать не велело, бдим. Я тоже мучался, хотя на мне всего лишь кожаный колет с нашитыми железками, со стыдом смотрел на раскаленные панцири Бернарда, Рудольфа, Асмера, Лан-зерота не жаль, хоть у него и цельные доспехи, каждый палец укрыт железом, но белое, как я слышал, отражает тепловые лучи. Наверное, отражает, но я не хотел бы проверять в такую жару. На измученных волов жалко смотреть, мы им почти не даем отдыха. Я чаще других слезал с коня и без особой нужды помогал им тащить повозку. За время путешествия привык к езде верхом, человек ко всему привыкает, усталость уже не ломает тело. Во всяком случае, не так, как в первые дни. Ланзерот подождал нас на одном из пригорков, сообщил, что впереди река, перейдем вброд, а на том берегу и заночуем, время позднее. Небо на западе медленно багровело. Солнце тоже распухло, стало похожим на огромное сердце, что замучилось за долгий день обеспечивать кровью тела идиотов, которые в такую жару тащат на себе по паре пудов железа. Бернард начал уверять, что доберемся благополучно, как вдруг со стороны дальней рощи раздался протяжный вой. Ланзерот выпрямился в седле, свет заходящего солнца недобро кровавил его металлические плечи. Бернард крикнул: - Надо прорываться! Ланзерот обернулся, я увидел белое пятно вместо лица. - Нет, - сказал он резко. - К реке! К реке, они не пройдут... - Не успеем! - Здесь не отобьемся... Спеши! Он развернул коня и остановился. Блистающий и красивый герой, что дает возможность всем спастись, пока он будет задерживать погоню. Рудольф мгновенно остановил коня, оставаясь с Ланзеротом. Принцесса нахлестывала длинным кнутом волов, Асмер держался рядом с луком в руках. Его немилосердно трясло, но он сосредоточенно высматривал цель. Ланзерот помчался впереди, Бернард же, напротив, поехал за повозкой. Мне он крикнул бешено: - Что застыл, как пень? Двигай! Я послал коня вскачь. И тут увидел, как далеко впереди прямо из земли начал подниматься странный оранжевый туман. Сперва он показался безобидным, я насмотрелся на эти подсвеченные цветными прожекторами клубы у ног певцов, потом заблистали синеватые искорки. Туман выглядел густым, как удушливый дым от сгорающих автопокрышек, и тяжелым, как расплавленное золото, однако по земле не стлался, поднимался ровной стеной, словно тек по стеклянной стене. Волы неслись, как мустанги. Принцесса нещадно хлестала по широким спинам. Сзади мчался Рудольф, прикрывая повозку огромным щитом и всем телом. Руки Асмера мелькали с такой скоростью, что я едва сообразил, что он выхватывает из колчана стрелу, натягивает тетиву и отпускает. А зная Асмера, был уверен, что стреляет он прицельно. Блистающая оранжевая стена приближалась чересчур быстро. Наконец я сообразил, что не только мы несемся ей навстречу, но и она, подгоняемая ветром или другой силой, о которой я старался не думать, надвигается Прямо на нас. Я на скаку оглянулся. Дальний хребет исчез, с той стороны мир перегородила такая же оранжевая сверкающая стена тумана, больше похожего на дым. Я уже видел, что она догоняет нас со скоростью скачущего табуна. Ланзерота первым накрыла эта сверкающая стена, я задержал дыхание, почудилось, что расшибет в лепешку, но он беззвучно исчез в ней - и почти сразу оттуда послышался грохот, будто столкнулись два металлических подъемных крана. Прежде чем стена надвинулась на меня, я услышал впереди лязг, звон металла, звериный крик и конское ржание. Мой конь влетел в туман, я успел на секунду раньше задержать дыхание, в руке меч... К моему удивлению, в этом радостно - оранжевом тумане можно было видеть на расстоянии руки. Я несся один, потом вдруг прямо успел увидеть мохнатое и оскаленное, замахиваться поздно, но держал я меч настолько неумело, что зверь напоролся на острое лезвие сам, а я, ничего не видя впереди, начал судорожно размахивать во все стороны и раскачиваться, вдруг да в меня кто вздумает целить из лука или метать ножи. Дважды меч дергало, я едва не вываливался из седла. Рукоять стала мокрой, с трудом удерживал в слабеющих пальцах. Меч потяжелее гантелей, к которым я тоже никогда не притрагивался. Справа и слева удаляющиеся крики, лязг, жуткий звериный вой. Однажды донесся звенящий голос Ланзерота. Я попытался направить коня в ту сторону, кричал у него над ухом, отмахивался от жутких харь... Наконец обдало брызгами. Конь несся по воде, она хлюпала и взлетала. Я не успел подумать, что река может оказаться глубокой, а волы прут, как обезумевшие, и тут заметил только, что впереди покрытая красными сумерками степь, еще дальше - плотный березняк и мир виден до темнеющего неба. Оглянулся, стена оранжевого тумана обрывается прямо на реке, у самой кромки воды. Теперь было видно, как оранжевые струи вырываются из мокрой земли и стремительно уносятся вверх, словно пламя. Возможно, это и есть пламя, колдовское пламя. Раздался шум, зашлепала вода. Из оранжевой стены выбежали взмыленные волы. Я едва дождался, пока показалась вся шестерка. Принцесса по-прежнему на козлах, мне почудилось, что глаза ее плотно зажмурены. Рудольфа нет, но в дверях Асмер. Уже без лука, в руке короткий меч, кровь на лице, кровь на разодранной кольчуге, кровь на другой руке. Его качнуло, едва не выпал, я сообразил, наконец, что Асмер держится за проем только плечом и ногами, а вторая рука висит как плеть. Принцесса остановила волов, едва те выбрались на другой берег. Ее лицо было такое же белое, как у Ланзерота в тот миг, когда он услышал вой и, наверное, сразу понял, что ему делать и что его ожидает. Страдальческие глаза пробежали по нашим лицам. - Ланзерот... Бернард?.. Даже верного Рудольфа нет? Я тупо молчал, перед глазами мелькали те жуткие морды. Плечи осыпало морозом, я ощутил запоздалый ужас. Если бы та оскаленная морда цапнула меня за лицо, как и намеревалась... Зубы - как ножи, когти, словно крюки альпенштока, которым Троцкому голову... - Они еще могут отыскаться, ваша милость, - сказал Асмер. Он соскочил на землю, скривился, зубами оторвал клок рубахи и начал перевязывать другую руку. - Мы просто потерялись в тумане. Принцесса бросилась к нему, я так же тупо смотрел, как ее ловкие быстрые пальцы перевязывают ему рану, крови натекло и ей на пальцы. Земля дрогнула и поплыла, я не сразу даже сообразил, что конь оказался умнее или стыдливее меня и понес от позора вдоль реки. Вдогонку донесся голос Асмера: - Ты куда? - Поищу их! - крикнул я, не оборачиваясь, чтобы они не видели, как к лицу прилила кровь. - Нечисть реку не перейдет? - Нет, - донесся слабый голос. - Если, конечно, не отыщут мостик... Конь бодро трусил вдоль берега. Видимо, нечисть страшится воды, как страшатся ее взбесившиеся собаки. У них это так и называется водобоязнью. Но бешеная псина в состоянии перейти на другой берег ручья, к примеру, по стволу упавшего дерева. Оранжевый туман на глазах таял, в нем уже просвечивали дыры. В других местах, напротив, чувствовались утолщения, словно туман там собирался в тугие, тяжелые комья. Река шириной метра три-четыре. Деревцо средних габаритов легко бы послужило мостиком, но, к счастью, справа берег зарос короткой жесткой травой, ни единого кустика, а слева, куда мы выскочили, и вовсе тусклый, как рыбья чешуя, песок. Ближайший лесок километрах в пяти. Конечно, где-то деревья, как стадо лосей, подступают прямо к воде, а то и сама речка внаглую через чащу, а там бобры, подгрызающие деревья для обустройства своей малой родины, там вообще деревья норовят упасть именно с берега на берег, словно слабенькая водичка ну прям как циркулярная пила подрезает им могучие корни. Оранжевая стена тумана медленно редела. Пустоты выглядели расширяющимися дырами в голландском сыре, а в других местах, где тугие плотные комья, цвет тумана менялся с радостно-оранжевого на угрожающе - багровый, под тон заката, но мне он казался больше похожим на цвет пролитой крови. Теперь я видел, как из земли стремительно выплескиваются оранжевые дымки, стремительно уносятся к небу. Там, очень высоко, расплылось странное плоское пятно оранжевого цвета. Похоже, поднимающийся дым наткнулся на незримую преграду и стелется, как под крышей, выискивая щели. Небо темнело быстро, над лесом поднялась чересчур огромная луна. Я не знаток астрономии, но луна показалась чересчур огромной. Даже солнце выглядит утром мельче, чем при заходе, тогда оно словно распухает, луна тоже меняет цвет, размеры, но чтоб вот такой... да и пятна, то бишь лунные моря, вроде бы раньше я видел в других местах диска... Хотя, конечно, кто из нас луну видел не мельком? Конь пошел по воде, я видел мелких рыбешек, потом странное чувство тревоги погнало прочь от воды. Поехал по берегу и лишь случайно увидел, как в том месте, где должен был только что проехать, песок вдруг начал утекать вниз, вода завихрилась вместе с песком. В провал ухнул бы слон с магараджей, не только всадник на усталом коне. Глава 17 Жуткий вой еще долго доносился через ночь, но, когда я решился въехать в темную рощу, уже слышал только шелест листвы да стук копыт по утоптанной тропе. Уже почти успокоился, но едва выехал на открытое место, вой раздался гораздо ближе. Лунный свет делал привычный мир ненастоящим, пугающим. Я огляделся, внезапно сообразил, что заблудился сразу же, едва удалился от повозки. Дурацкий интеллигентский стыд погнал прочь, заставил хотя бы сделать вид, что ищу остальных, кто-то, может быть, ранен, не в состоянии добраться без посторонней помощи... Но они, даже раненые, живучее меня, мертвым же помочь не смогу, и вот теперь дурак, идиот, тупица один в ночи, верхом на коне, который ненамного умнее меня. Хотя, наверное, умнее. Над головой все чаще проносились отвратительные тени, огромные и пугающие. Однажды пахнуло нечистым теплом и смрадом. Я пригнулся, но крылатый зверь уже пролетел, оставив исчезающую струю вони. Справа в небе мелькнуло. Я вскинул голову и рассмотрел огромного крылатого зверя размером с овцу и крыльями в размахе с крышу сарая. Зверь распахнул пасть, я содрогнулся от жуткого визга. Пасть уже захлопнулась, зверь пролетел и теперь далеко в небе разворачивался, но меня все еще трясло - запомнил эту распахнутую пасть с тремя рядами блестящих в лунном свете длинных зубов! Еще один крылатый зверь снижался с востока. Я проследил взглядом по линии, куда он нацелился длинным острым клювом, вздрогнул. Между камней, пригибаясь, бежал обнаженный до пояса человек. Крылатая тварь бросилась, человек вовремя нырнул в тень, и острые как бритвы когти пропороли воздух над голой спиной. Я перевел дыхание, но в небе появилось еще одно крылатое чудовище. Они кружили над одним и тем же местом, потом передвинулись, все время наполняя воздух отвратительным визгом. Я насторожился, рука потащила из ножен меч, ибо погоня, похоже, двигалась в мою сторону. Беглец выскочил из тени скал. Гарпии завизжали, воздух наполнился тугими хлопками крыльев, я ощутил ветер на лице. Беглецу оставалось пересечь небольшое пространство, а там снова острые скалы. Я вскрикнул: - Держитесь, любезный друг! - пришпорил коня, ринулся к месту схватки. Беглец опустился на колено, в руках мелькала короткая дубинка, но он ей отбивался с необыкновенной ловкостью. Гарпии на лету били клювами, царапали когтями, старались сбить с ног и вонзить когти в незащищенный живот. Я увидел темные полосы на бледной коже. Никто не заметил меня, налетающего вихрем, и мой меч рассек одну гарпию пополам, вторая бросилась с бешеной яростью, я подставил щит, когти впились в железо с такой легкостью, словно щит был из сырой глины. Я поспешно махнул мечом, лезвие скрипнуло по жестким перьям - и голова со страшным клювом отделилась от тела. Беглец катался по земле, обхватив третью гарпию обеими руками. Я послал коня вокруг, меч поднял для удара, но вскоре послышался уже знакомый мне гадкий хруст. Гарпия взвизгнула, как кошка, крылья ее бессильно распластались. Она не двигалась больше, но не двигался и беглец, чьи руки были плотно сомкнуты на шее отвратительной твари. Я забросил щит на спину, наклонился с коня. Огромные кожистые крылья закрывали беглеца почти целиком. Я, держа меч в одной руке, другой ухватил гарпию за крыло и подал коня назад. Руки беглеца расцепились. Я стащил с него крылатое чудовище, конь пятился, дрожа. Когда я выронил гарпию ему под ноги, конь задрожал, отпрыгнул и все норовил пуститься вскачь. - Погоди, - сказал я ему внушительно, - надо посмотреть, он же ранен... Но конь трясся, храпел, пятился. Я соскочил на землю, поводья забросил на седло. Конь тут же попятился дальше, а я пошел к спасенному. Луна выскользнула из-за облачка, мертвенный свет упал на землю. Я как раз подошел к беглецу, мои ноги примерзли к земле. Человек, если это человек, был страшен. Теперь, когда я сам на земле, начал понимать, что человек и есть наверняка то, что называют великанами. Голова как пивной котел, звериная морда, огромная бочкообразная грудь, длинные волосатые руки, но все это я заметил лишь мельком, а глаза мои прикипели к морде спасенного... нет, человека, к которому я пришел на помощь. Теперь я чувствовал, что он справился бы со всеми крылатыми тварями и сам. Весь он казался высеченным из камня. Возможно, он и есть из камня, ибо ни ран, ни царапин на коже, только клочья сорванного мха. Из-под сильно выступающих надбровных уступов блеснули красные огоньки. Ни зрачков, ни радужной оболочки - только багровый огонь, что полыхает, казалось, внутри каменного черепа. - Ну... - сказал я и закашлялся, - ты... надеюсь... в порядке?.. Человек приподнялся, сел. Длинные руки упирались позади него в землю. Пальцы без усилий вошли в твердую, как камень, землю, словно в сырое тесто. Красные глаза следили за мной с интенсивностью радара, запеленговавшего самолет без опознавательных знаков. Я сделал осторожный шажок назад. Если оно кинется, от меня останется мокрое место. Уже сейчас видно, что это... этот человек, даже сидя, почти одного роста со мной, а по весу вдвое больше, чем мы с конем вместе. - Отдыхай, - проговорил я неуклюже. - Если что, свистни! Буду близко, приду на помощь. Пятился, пока спиной не уперся в конский бок. Конь, к моему удивлению на чудовище среагировал без страха, гарпия его пугала больше. Даже мертвая. От чудовища не пахло волчьим или каким-то звериным духом, а скал мой конь не страшился, будь они даже трижды живыми - переживыми. Когда я кое-как взобрался в седло - кое-как, потому что хоть конь и не дрожал, но мои руки и ноги все-таки тряслись, - конь послушно развернулся, я пустил его шагом. И вдруг сзади раздался пронзительный свист. Я непроизвольно натянул повод. Конь разом остановился, дрожа, присел. Я развернулся к седле. Человек уже поднялся на ноги. Дубина отливала синевой. Теперь, когда свет падал по-другому и все предметы обрели настоящую перспективу, я наконец-то понял, что беглец не кажется великаном, а и есть настоящий великан. Возможно, горный великан, а дубина его из металла. Он смотрел мне вслед, дубина в правой, а левая поднялась в воздух. Я не верил глазам, он покачал в воздухе широкой ладонью в жесте прощания. Я помахал в ответ, отпустил повод, и конь с великой охотой и старательностью понес меня дальше по залитой лунным светом долине. Взгляд сразу ухватил большую груду камней, а в середине остов не то основания башни, не то гигантской печи... Руины оказались крохотной часовней. Я слез на землю, перешагнул через каменные завалы - Бернард мог, если оказался раненым, заползти и сюда. Под ногами каменный пол, в большом камне с отколотыми краями и сбитыми надписями можно угадать алтарь. Но он весь изгажен нечистотами. Я сумел разобрать только три буквы латинского алфавита, а потом еще две. По гранитной плите явно били молотами, топорами, мечами. Есть даже крохотные оспинки от стрел, а вот эти полосы... Я зябко повел плечами. Страшные борозды, будто огромный зверь царапал камень с такой же легкостью, словно стену из глины. Я, дитя своего века, абсолютно нерелигиозен, мне смешны отцы города или члены правительства, что кланяются иконам и целуют микробную руку пьяного попа, но любая религия в своей основе подразумевает нечто чистое, возвышенное, вытягивающее человека из дарвиновской твари в нечто наивно божественное, так что равнодушие равнодушием, а осквернение коробит мою интеллигентную душу, можно сказать, возмущает даже. В моем мире я прошел бы мимо, не поведя бровью, сказал бы разве нечто умное, нельзя, мол, так поступать даже с нелепым старьем. Воевать и отвергать - да, но не глумиться, не гадить... Но сейчас я, перенесенный из мира благих порывов в мир духовного экше-на, почти неосознанно сорвал пучок травы и тщательно вытер алтарь. Я человек своего мира, где каждый инстинктивно сражается со страшным давлением со стороны властей, налоговой полиции, СМИ, начальства, коллег, родителей, инстинктивно следует принципу: если дают линованную бумагу, то надо писать поперек. Я и сделал поперек: вытер алтарь, чем немало удивил бы всех знакомых. Мне этот алтарь не нужен, я не нуждаюсь ни в каком боге, уже сто раз это говорил и повторяю это снова, но раз в мире есть богомольные старушки, так пусть этот отесанный булыжник послужит, принесет утешение им, а также всем слабым и трусливым. Обыскав камни, я уже собрался выбираться к коню, как вдруг взгляд зацепился за основание алтаря. Там, где я стер нечистоты, на камне проступила четкая бороздка. Заинтересованный, я присел, нажал ладонью. Каменная стенка подалась, я сунул руку в нишу, пошарил. Пальцы наткнулись на нечто знакомое, но непривычное в этом мире. В лунном свете находка показалась еще более странной, чем если бы достал ее в жаркий полдень. Лунный свет - это вампиры, оборотни, эльфы и гномы, а здесь обыкновенная книга, толстая, пухлая, читанная и перечитанная, с "ослиными ушами", шелковой ленточкой Для закладки, золотым обрезом, дорогим капталом. Впрочем, книга не совсем обычная, чересчур старинная, за такие коллекционеры отваливают сотни баксов. А то и тысячи. Книгу я сунул в седельный мешок, вскочил на коня и послал его легкой рысью дальше. - Бернард! Бернард! И снова вспомнил, что не знаю, в какую сторону мне возвращаться. И не удаляюсь ли я от места схватки в ту сторону, куда Бернард мог бы добраться разве что на крыльях. Несколько раз привстал на стременах, покричал, но голос мой жутко и одиноко разносился всего на десяток шагов, а там странно глох, словно упирался в невидимые стены. - Ну, - сказал я коню дрожащим голосом, - тогда надо как-то перекоротать ночь... Одно место показалось выше других, я пустил туда копытное, соскочил на землю, оказавшись на вершине. Это выглядело, как бывший холм, что от старости расползся в коровью лепешку. Дурость с моей стороны, надо бы, напротив, выбрать место пониже да забиться в норку, ложбинку, затаиться в ямке, но я чересчур дитя благополучного и безопасного века. Зато отсюда все хорошо видно. Вблизи отыскалось бревно, достаточно сухое, но такое огромное, что я засомневался, что сумею поджечь. Однако костер вспыхнул таким ярким пламенем, что стало ясно: если я и не найду никого больше, то уж меня найти проще простого. Этот светящийся цилиндр света вытянулся до самого неба, там уперся в небосвод, а звезды погасли. За освещенным кругом абсолютная чернота, настоящий холодный и мертвый космос. Да ладно, пусть видят, где я, друзья и враги, все равно хуже уже не будет. Вытянулся возле костра, ноги гудят. Из мешка выдвинулась толстенная пухлая книга. Я раскрыл из любопытства, раз уж такие в букинистике стоят бешеные деньги, надо хотя бы посмотреть, что в них такое. Полистал, убедился, что ценится разве что старая бумага, смануфактуренная без всяких добавок, по старым рецептам, очень дорогим и непродуктивным, да еще сам шрифт, нестандартный, каждая заглавная буква в киновари, а начальная буква главы и вовсе изображает сценки из жизни святых. Или угодников, не знаю. Ага, после всех описаний жития идут практические советы. Типа справочника молодой хозяйки: что варить в постные дни, что в разгрузочные, что надевать, как украшать дома в праздники, какие молитвы творить в дороге супротив Темных сил, а вот - какими средствами ограждаться, когда ночуешь в темном чужом лесу. Это я прочел с жадным интересом. Я не в лесу, но в мире достаточно темном, к тому же в дороге, к тому же дитя урбанизации, вся жизнь в помещениях, над головой всегда крыша, будь это потолок квартиры, офиса, метрополитена или автобуса. Запинаясь, я прочел молитву вслух, все равно никто из знакомых меня не увидит и не расхохочется в лицо, повернулся и поклонился на все четыре стороны света. По-моему, последнее уже лишнее, явно языческое проникло в чисто христианское логово, как православие почти целиком вобрало языческие обряды и праздники. Веки отяжелели, я отчаянно зевал, выворачивая челюсть. Спать на открытом месте страшновато, но если просижу у костра всю ночь, то все равно засну утром, что намного хуже. Похоже, я заснул, как бревно, крепкое, мореное, пролежавшее в песке лет сто, потому что, когда сквозь сон услышал голоса, ощутил одновременно, что поспать успел, не совсем, но все-таки... Костер наполовину прогорел, бревно уже рассыпалось на крупные багровые уголья. Те, что ближе к краям, покрылись толстым слоем серой золы. Багровеет только россыпь посредине, похожая на крупные рубины. Освещенный круг сузился, я опасливо подтянул ноги, а то подошвы тонут во тьме. Вдруг что-то страшное цапнет и потянет в темноту... А там в самом деле слышатся веселые голоса, смех, хихиканье. Я сунул конец толстой палки в угли, дождался, пока вспыхнет ярким пламенем, поднял над головой, сам встал и сделал шажок в сторону голосов. На фоне звездного неба три молодые девушки. Все три смотрят с живейшим интересом. Одна толкнула подругу локтем. - Смотри-смотри, - услышал я быстрый шепот, - молодой какой! - И красивый, - добавила вторая игриво. Третья посмотрела мне в глаза, отблески пламени играли на ее удлиненном лице. Глаз рассмотреть не удавалось, но свет красиво выхватывал из полутьмы аристократические скулы, белые зубы, высокие брови, тонкую шею. Из одежды на девушках настолько свободные одеяния, что я принял их за наброшенные прямо на голые тела легкие одеяла. - Незнакомец, - сказала третья, голос ее был чист и нежен, - нам, странствующему народу, нечасто приходится встречать в путешествии героев. Я кашлянул, спросил осторожно: - Это я герой? Она раздвинула губы в улыбке. - А кто еще осмелится ночевать в Заклятой степи? Даже храбрейшие рыцари проезжают только днем, да и то в сопровождении больших отрядов воинов!.. А ты - один. Приди к нам, в наши шатры. Мы разделим с тобой нашу скромную трапезу. Ты расскажешь о своих подвигах, а мы предостережем тебя о ловушках, что лежат на твоем пути. Я поднял факел выше. В полутьме угадывались очертания не то шатров, не то кибиток, доносилось фырканье коней. Я сделал пару шагов вперед, теперь свет выхватил край ближайшего шатра. Там как раз двое мужчин разжигали костер, пожилая женщина свалила со спины вязанку хвороста и со стоном разогнула натруженную поясницу. - Пусть там пока готовят скромную трапезу, - предложил я, - а вы давайте к моему костру. У меня есть сыр и хлеб, даже немного сладостей. Одна захлопала в ладоши. - Сладости! Как я их люблю! - Иди сюда, - предложил я. Она поколебалась, оглянулась на мужчин у шатра. Плечи ее поникли. - Не могу, - донесся ее тихий жалобный голос. - Наша вера запрещает принимать пищу у чужих костров. Иначе мы исчезнем как народ. - Ага, - сказал я понимающе, - цыгане. А вы обманите своих... мужей? Девушки расхохотались все трое. Третья, видимо старшая, объяснила: - Мы не замужем. У нас девушки выходят замуж только тогда, когда родят хотя бы одного ребенка. Желательно от чужака, чтобы влить свежую кровь в наше древнее племя, самое древнее на земле. Так что сейчас-каждая из нас будет очень стараться, чтобы ребенок родился именно у нее. Вторая хихикнула: - Но ты можешь постараться, чтобы родился у каждой из нас!.. Мы же сестры. И друг друга любим. В голове пронеслись красочные образы, как и что я с ними проделываю, все такие свеженькие и сочные, даже без привычной смуглости, ведь я сам слыхал, что в ряде племен гостям подкладывали девственниц, чтобы разнообразить племя. А уж к ложу героев так и вовсе выстраивается очередь... Я нагнулся, взял с земли седельную сумку, сделал шаг. Девушки смотрели на меня во все глаза с жадным ожиданием. Одна в нетерпении шевельнула плечами, одеяло сползло на землю. Я все еще держал в одной руке факел, пламя осветило ее обнаженную фигуру, стройную и в то же время необыкновенно чувственную. Вторая вскрикнула ревниво: - Кенга, это нечестно! Мы должны все вместе... Она тоже сбросила одеяло, я ахнул - такой фигуры еще не видел, и тут одеяло сбросила третья. Я прикусил губу, тяжелая кровь со всей периферии сразу пошла густым тяжелым потоком по назначению, я еще никогда не видел такой сексуальности, даже на порно-сайтах Интернета, где можно выставить все, что угодно, подрисовав в нужных местах... Чересчур красива и эротична, мелькнуло в голове острая мысль. Такие из королевских спален руководят странами, затевают перевороты, объявляют войны, сменяют самих королей и возводят в короли любовников. - Да сгинут перед лицом твоим ненавидящие его, - сказал я, почти не двигая губами. - Да исчезнут яко дым... Торжественные старинные слова прозвучали в ночной тишине достаточно отчетливо. Яркий трепещущий свет ударил по глазам. Я отшатнулся, тут же над головой сухо и страшно треснуло, раскололось, лопнуло, и лишь потом в стороны прокатились тяжелые раскаты грома. Вместо женщин на кратчайший миг возникли серые чешуйчатые звери. Пасти распахнуты, капают слюни, зубы блестят - затем тьма, я слышал только шипение, легкий треск, пощелкивание. Ослепленные глаза медленно привыкали к прежнему лунному свету. Я вздрогнул, ноги ослабели. Слева всего в сотне шагов чернеет высокая страшная башня. Как я ее не увидел, ума не приложу. Или мне кто-то умело отвел глаза, так это называется. Я видел все, что угодно, только не эту башню, от которой так и веет злом, ужасами, предательством. Правда, вместо чудищ я тоже увидел не совсем то, что было, но тут, видимо, они побаивались, что я пробуду в круге света всю ночь, а их сила, видимо, срабатывает только в ночи. Я добрался до коня, успокоил, тот дрожал, почти как и я, но я человек, а не тварь дрожащая, взял себя в руки, хоть и противно, поставил ногу в стремя, готовясь взлететь в седло с первой попытки, заставил себя опомниться. Зловещая башня смотрела черными провалами окон. Яркий лунный свет увязал в той тьме, я почти физически ощутил этот плотный, как протекторная шина, мрак. Сердце сжала холодная ладонь страха. Конь дрожал, храпел и пятился. Очень хотелось выругаться, сказать что-нибудь злое, и я сказал громко, инстинктивно выбрав самые убийственные слова: - Во славу единого! Сгинь, яко дым! Отвернулся, похлопал коня по шее, поцеловал в умную морду. За спиной страшно грохнуло. Земля вздрогнула, словно еще один испуганный конь, только побольше. Стены валились, исчезали в клубах черной пыли. Башня оседала, как кусок сахара в кипятке, волны пыли и дыма расходились в стороны. На нас с конем надвинулась целая стена. Я ухватился покрепче за повод, глаза и рот захлопнуть не успел, закашлялся, стал тереть глаза, а из пыльного облака выкатился камень и больно ударил по ноге. Я поспешно отступил, но тяжелая пыль оседала быстро, это не туман. Пока я успокаивал дрожащего, как тургеневская барышня коня, от башни не осталось даже руин, как при пожаре или землетрясении - груда камней сперва превратилась в песок, а тот развеяло незримым ветром. Я посмотрел под ноги. На месте булыжника, шарахнувшего меня по голени, таяла, почему-то пуская пузыри, горстка песка. - Велика сила господня, - сказал я коню, повторяя часто звучавшие в походе слова священника, Лан-зерота, даже Бернард ихупотреблял частенько, иногда вместо мата. - Бог долго терпит, но больно бьет. Конь фыркнул, не понимая, почему ж тогда бог ждал, когда я попрошу разрушить эту колдовскую башню. Даже ему, коню, понятно, что надо бы ее сразу, как только заприметил, он же всевидящий... Костер разгорелся, яркий оранжевый свет накрыл нас, как золотой полусферой, и за ее пределами на месте привычного обжитого мира снова разлилась чернота, словно гигантский осьминог пустил защитное облако чернил: Между лопатками проползла сосулька. Свет костра подобно богу разделил мир на свет и тьму, а я, устрашенный, без нужды побросал в огонь крупных сучьев, притащил пару сухих стволов. Да еще массивный обломок ствола, на котором сижу, чуть отсырел, но в таком жаре тоже даст хорошее пламя. Снова лег, накрылся плащом, чувствуя себя маленьким и потерянным в огромном страшном мире. Зато в мечтах уже держал турку за длинное ушко, коричневая шапка кофе поднимается к поверхности... и тут далеко в темноте послышался неясный стон. Я насторожился, одной рукой лапнул меч, завертел головой, но что можно увидеть ослепленными глазами в темноте? Стон повторился, потом низкий гортанный голос произнес из тьмы всего в десятке шагов: - Дик! Оруженосец Дик... Я собрался с храбростью, ответил громко: - Ну? Голос повторил снова: - Оруженосец Дик... - Это я! - крикнул я. - Иди к костру, не трону. В темноте послышался смех, почти тут же голос раздался с другой стороны костра: - Дик... Оруженосец Дик! Мороз пробежал по .моей шкуре. Чтобы с такой скоростью обогнуть костер, даже не костер, а освещенное светом пятно по диагонали метров десять, надо иметь очень быстрые ноги. Настолько быстрые, что я даже не представляю. Может быть, там еще один? - Не боись, - повторил я. - Выходи, подлый трус. Мне почудился топот убегающих ног. Выждав, я позвал еще дважды, не дождался ответа, лег у самого костра, снова накрылся плащом. Конечно, здесь я слеп, но и чужак, судя по всему, огня побаивается. Но даже если и выйдет, то я увижу, увижу... Но перепуганное сердце колотилось, как у мазаева зайца. Я закрывал глаза, считал выходящих из домика. леммингов, мысленно вел их через препятствия, загонял в норку, но сон трусливо держался в сторонке, опасаясь голоса в ночи. А еще больше того, в ком этот голос поселился. Ноги приятно грело, искры сперва поднимались к небу красивым столбом, потом поредели, а сейчас я слышал только редкое пощелкивание в толстых поленьях. Происходил какой-то процесс, связанный то ли с горением, то ли с охлаждением, поленья рассыпались на горсти багровых углей, уже без огня, но жару давали больше, чем самое большое пламя... Веки отяжелели, я едва расслышал почти мурлыкающий голос: - Дик! Оруженосец Дик! Я вздрогнул, рука нащупала меч. - Я здесь, - ответил я из-под плаща. - Подходи, не бойся! Голос ответил громче, я уловил в нем некоторые изменения, добавилась жестокость, уверенность, даже насмешка: - Я не боюсь, оруженосец Дик. Оруженосец Дик! - Трус, - выговорил я сердито, хотя губы мои сводило судорогой страха. Даже днем страшновато встречать неведомое, а вот так ночью... - Если ты хочешь подраться, то иди сюда. Померяемся силой! Я сбросил плащ, сел, меч в руке. Багровый свет освещал на три шага от костра, а дальше черный космос, тьма, даже, может быть, Тьма. В тишине снова послышался топот убегающих ног. Вслушивался я так, что уши вытянулись на полметра. Шаги были странно человеческие: ни топота копыт, ни шлепанья перепончатых лап, ни царапанья птичьих когтей. Вот только слишком уж грузноваты. Словно убегал Карелин, набравший в глуши пару сот килограммов мускулистого мяса. - Свинья, - сказал я громко. - Хулиган! Бомж! Дурило! Лег, укрылся, но сон не шел. Через некоторое время в ночи послышался тот же голос: - Дик! Оруженосец Дик! - Вылезай, подлый трус! - заорал я. Трусость невидимого собеседника придала отваги. - Вылезай, я разорву тебя голыми руками! Но сперва разрублю на части, добавил мысленно. Топот босых ног, мозоли там плотненькие. Еще не совсем копыта, но близко, близко... Я торопливо подтащил к костру обломок бревна, накрыл плащом, а сам откатился в темноту. Ноги попали в ямку, ту самую, в которой собирался зажечь костер, поспешно умостился там весь, затих. Ждать пришлось долго, потом в тиши, опасно близко, раздался голос: - Дик! Оруженосец Дик! Жажда повернуть голову и постараться увидеть в темноте была так велика, что занемела шея. Пальцы правой руки вцепились в кинжал, левой - в меч. Для дальнего боя и для ближнего. - Дик! Оруженосец Дик! Ноздри уловили запах огромного немытого тела. Я задержал дыхание. К счастью, ветер ко мне, неизвестный меня не должен учуять, я ж после скачки на коне пахну не слабее. - Дик! Оруженосец Дик! Голос отдалился. Когда он позвал снова, я рискнул поднять голову. И едва не опоздал: массивный зверь уже был в освещенном круге и наклонился над бревном, укрытым плащом. Я успел увидеть, как в мохнатой лапе блеснул металл. Послышался глухой удар по дереву. Зверь торжествующе взревел, дубина в его руке замелькала, как веер мадам Баттерфляй, удары слились в частую дробь. Я выскочил на цыпочках. С мечом в обеих руках пробежал в темноте, страшась споткнуться, замахнулся изо всех сил. Зверь в последний миг уловил неладное, начал распрямляться. Я метил в голову, но лезвие ударило по шее. Руки болезненно тряхнуло, будто я пытался перерубить бревно. Зверь рыкнул страшно, горловой звук оглушил, тут же перешел в клокотанье, затем я услышал свист, будто под давлением вырывалась струя воздуха. Голова отделилась от туловища, кончик меча коснулся земли. Обезглавленное туловище качнулось и рухнуло навзничь. Из шеи хлестали темные струи, легкие охлопывались, воздушная струя подхватывала капли и разбрызгивала в мелкую пыль. Затем тишина. Первое, что бросилось в глаза: от великолепного плаща - лохмотья. В дубине неизвестного то ли гвозди, то ли сама дубина из дерева потверже, но мое бревно рассыпалось на обломки, как в костре рассыпаются на угли поленья. Сам обезглавленный зверь в двух шагах за бревном, огромный и толстый, как горилла, такими становятся бывшие тяжелоатлеты: огромные длинные руки, могучая грудь, но еще более могучий вислый живот, серая шерсть по всему телу. Голова подкатилась к моим ногам, глаза смотрели с нечеловеческой злобой и немым изумлением. Страшная пасть приоткрылась то ли укусить, то ли проклясть, но говорящие головы пусть показывают в цирке лохам, для говорения нужны легкие. На морду смотреть страшно: низкий лобик, тяжелая нижняя челюсть и выступающие клыки, а расплющенный, как у боксера, нос напомнил мне, что хоть этот зверочеловек и двигается, как молния, но кто-то все же успевал давать в эту морду сильно и точно. Может быть, тот самый легендарный Галахад, о котором с таким почтением говорил Бернард. Лезвие срубило голову чисто, повезло, ведь шеи почти нет, голова прямо на плечах, вон торчат жилы и вены. Темные в свете костра струи текут широко из головы и туловища, соревнуясь, откуда выхлещет больше, под зверочеловеком уже широкая и темная, как свежеуложенный асфальт, лужа. Голова смотрит с бессильной яростью, крошечный мозг еще жив, но кровь не поступает, значитца, нет притока кислорода... Я постоял над умирающей головой, не зная, что делать, исповедовать и отпускать грехи не обучен, а закрыть глаза такому вот страшновато, в последнем движении может отхватить пальцы, как взбесившийся газонокосилыцик. Толстые губы дрогнули. Мне почудилось, что услышал шепот: - Ты... победил... - Ага, - ответил я угрюмо. - Это аксиома... А ты давай слова мудрости. - Провались ты... - донеслось неслышимое. - Мудро, - согласился я. - Я бы послал туда же, а я ж не дурак, точно. Туловище подергало правой задней лапой, вытянулось и затихло. А голова даже веки сумела опустить в последнем усилии, как великий Берлиоз, который умирал в такой нищете и одиночестве, что ему некому было закрыть глаза, и он эту неприятную процедуру проделал сам. Я взял плащ и вернулся к костру. Сон не шел, а под таким плащом - что под рыболовной сетью, но тепло костра подкрадывается незаметнее инфляции, я увидел синее небо, дальние оранжевые облака, а потом уже сам на коне, превышал скорость, пер на красный свет, опасно проходил перекрестки... Глава 18 Проснулся внезапно, сразу напрягся, пальцы инстинктивно стиснули что-то твердое. Серая глыба из металла оказалась перед глазами раньше, чем я сообразил, что это ножны моего меча. Как быстро из разнеженного интеллигента компьютерного века перетекаю в настороженного бойца! Еще шажок - и сперва буду стрелять, то бишь мечом в лоб, а потом "Хто там?". Поскреби интеля - отроешь такого зверюгу, какого под шкурой слесаря не вырастить... Восточный край неба посветлел, запад нехотя уступал, звезды теряли блеск. Темный край неба на востоке начал алеть, но мир все еще остается серым, даже облака в небе застыли серые, как намокшая вата. Я поднялся, обошел вокруг остатков потухшего костра. В самом деле, с меня ссыпается некая шелуха. Странно и тревожно, ибо хоть так душа и открыта всему новому, но прежняя чешуя защищала, берегла, хранила, пропуская добро и зло крохотными порциями, чтобы мог переварить. Потом даже чешуя уплотняется до крепости роговых пластин, как у черепахи, что совсем хорошо. Могут даже вырасти шипы, как у динозавра, тогда уж точно никто даже не попытается насесть, можно жить в своем собственном мирке, уютном и защищенном от бед и горестей этого неустроенного мира. Но... Туловище зверочеловека красиво раскинулось на спине, длинные руки разбросаны в стороны. Руки, не лапы. Солнце уже на горизонте, в утреннем свете видно, что вообще-то тело - в мелких роговых пластинках. Еще не сомкнулись, шерсть торчит густо, но пластинки явно побеждают, вытесняют. Ясно, сперва шерсть, потом чешуя, пластинки - и вот уже весь нечувствителен к превратностям жизни. Мечта интеллигента. Но полностью в зверя обратиться я не дал, совершил христоугодное дело. Спас, так сказать. - Прощай, интеллигент, - сказал я со вздохом. - Это еще что. Ты еще не знаешь, как у нас спасали заблудшие ведьмячьи души. Оглянулся, по всему телу прошла холодная волна. Конь не автомобиль, что с выключенным зажиганием с места не сойдет. Забыл стреножить, а моя коняга себе на уме - то ли испугалась ночного чудища, то ли просто решила сбросить рабство человека и зажить свободной жизнью. Я посмотрел на огромное седло, сразу ощутил его непомерную потную тяжесть. Конечно, это деньги, но я сам по себе тоже сокровище, самая высшая ценность, так что хрен с ним, седлом, о своей шкуре надо думать... Из травы, как льстивая собачонка, выбежала мелкая непородистая тропинка, побежала впереди, вихляя и отпрыгивая в траву. Я топал уже пешком к близкому лесу, на опушке в мою непородистую влилась другая тропка, пошире, и вот я уже на укатанной или утоптанной дороге. Деревья по обе стороны массивные, высокие, но со сбитыми или срубленными над тропкой ветками. Кто-то здесь ездит или ездил часто, а потом невзлюбил, что ветки бьют по голове, а по пьяни и вовсе вышвыривают из седла. По его пьяни, конечно. Я прикинул рост всадника на коне, плечи зябко передернулись. Здесь, похоже, ездит баскетболист сборной на баскетбольном коне. Деревья расступились, я увидел, как выдвигается небольшой компактный замок из камней и бревен. Еще несколько шагов, и замок выдвинулся во всей мощи. Даже не замок, а просто высокий дом без окон на высоту в два человеческих роста, да и выше не окна, а бойницы. На самый верх камня не хватило, там бревна, но темные и толстые. Все завершает остроконечная крыша. Черепица деревянная, пластинки внахлест, что значит - и дождь не пробьется, и когти любой летающей твари от вороны до дракона заскользят. Ограда из кольев. Во дворе приземистые постройки, наверно, конюшни и амбары, ворота окованы железом. Шаги мои замедлились, я осмотрел дом-крепость опасливо, пошел по широкой дуге. Вообще-то умнее бы вообще обойти, не показываясь на поляне, это у меня от интеллигента двадцатого века, презирающего тупую и грубую милицию, но уверенного, что милиция все же защитит. В окне мелькнуло лицо. Я торопливо шагал мимо. Донесся женский голос, я сделал вид, что не услышал. Заскрипела дверь, кто-то окликнул громче. Я обернулся нехотя. Меня догоняла босоногая молодая женщина, однако в красивом и явно дорогом платье из синего шелка. За ней развеваются длинные русые волосы, на голове блестит маленькая диадема. Еще в глаза сразу бросились крупные бриллианты в серьгах, перстнях и в ожерелье. - Сэр! Остановитесь, благородный сэр! Я остановился, самозванец проклятый, хотя, если честно, это ж не я назвал себя благородным сэром, просто я смолчал, пусть, не в титулах дело. Женщина подбежала, я учтиво поклонился. Ее лицо было бледным, глаза встревоженными. - Доблестный сэр, - сказала она дрожащим голосом, - меня зовут леди Мирагунда. Вы не окажете нам честь отдохнуть в нашем скромном замке? А то нам страшно... Я оглянулся. - Леди Мирагунда, мое почтение. Меня зовут Ричард. Я властитель... гм, властитель Киряндии, но это очень далеко отсюда. Здесь такой мирный лес. Неужели опасно? - О да! - ответила она с жаром. - То и дело проезжают всякие... ну, нечисть! Наш доблестный муж почти каждую ночь выходил с ними сражаться, но вот уже утро, а он все не возвращается. Нам страшно и одиноко, ибо никогда еще такого не случалось... Я снова посмотрел по сторонам. - Такой мирный лес. Впрочем, не найдется ли у вас запасного коня? А то мой пал. Она сказала с жаром: - Не иначе как в битве с драконом? - Нет, у меня конь был не настолько драчливый. Хотя кто знает... - Сэр Ричард, доблестный рыцарь, умоляю... - Я к вашим услугам, - ответил я. - Но ваш муж не рассердится, когда по возвращении застанет меня в стенах замка? - Что вы! - воскликнула она счастливо. - Он всегда так рад, так рад! В нашей глуши так редко встретишь живого человека. Она щебетала, пока мы шли к замку, подпрыгивала на одной ноге, срывала головки цветов, порывисто подносила к сияющему лицу и так же красиво отбрасывала, срывала другие. Широкая дверь распахнулась, а в высоту она как раз такая, чтобы выпускать очень рослого всадника на рослом коне. Я снова подумал, что не хотелось бы встретиться с таким дядей. С мечом я все еще не очень, а если хозяин вызовет на поединок по всем правилам, то мне хана. В турнирной же схватке меня сшибет и Буратино своим длинным носом, не то что рыцарь копьем. Створку двери держали двое угрюмых и страшно лохматых слуг. Едва мы вошли, слуги выпустили дверь, и та захлопнулась сама, словно ее притянуло магнитом. Впрочем, хитроумные противовесы изобрел еще Архимед. Зал блистал. Все свечи зажжены, под потолком огромная люстра, под стенами с десяток статуй в рыцарских доспехах, кто с мечом, кто с топором, двое с копьями, но все со щитами. В глазах зарябило от множества гербов. По обе стороны двери, ведущей из этого зала дальше, огромные статуи из темного камня, что-то вроде вставших на задние лапы фараонов. Сама дверь обита широкими желтыми полосами, должно быть, медными, хотя сознание мне почему-то нашептывало, что это могло быть и золото. В беспорядке блестят крупные драгоценные камни. Ну, драгоценные, полудрагоценные или четвертьдрагоценные - мне все едино, я в них не Копенгаген, для меня они разнятся только по цвету, все-таки не дальтоник, да еще по размеру. Две молодые женщины вышли навстречу, и снова мне бросилось в глаза чрезмерное обилие блестящих камешков, словно здесь живут в постоянной готовности к разводу по закону шариата. - Доблестный сэр... - Сэр Ричард, - подсказала леди Мирагунда. - Владетель Киряндии. Он отдохнет у нас и побудет нашей защитой, пока вернется наш супруг и повелитель... Обе женщины расцвели улыбками, кланялись, смотрели заискивающе, стараясь понравиться. Я тупо кланялся тоже, слова "наш супруг" говорят, что здесь мужик живет круто, прямо фундаменталист, а эти женщины совсем не против многоженства. Хотя, похоже, многоженством и не пахнет, жены всего три, а ведь даже строгий ислам допускает четверых. Это князь Владимир да Соломон были многоженцами, с нашей и исламовой точек зрения, но не точки зрения Гиксоса Первого. Меня раздели, правда, не жены, а две молоденькие и хорошенькие служанки. Посадили в бочку с теплой водой, мыли, терли, чесали, поливали сверху, а когда я выбрался, то в самом деле ощутил себя освеженным и даже отдохнувшим. Леди Мирагунда ждала в небольшой уютной комнате, тоже очень богатой, с массивным столом и широкими креслами. Еще вдоль стены располагался вместительный шкаф. Из-за толстого венецианского стекла смотрели кожаные корешки книг. Я остановился посредине, моя голова учтиво склонилась в поклоне. Леди Мирагунда указала на кресло напротив. - Располагайтесь, доблестный рыцарь. Сейчас принесут еду и напитки. Я застыл, ибо прямо передо мной на стене висел поясной портрет крупного мужчины с густыми бровями, могучими надбровными дугами и выступающей нижней челюстью, похожей на сползающий в океан гренландский ледник. Глазки маленькие, колючие, вид надменный, суровый, но где я видел этот расплюснутый нос? Мороз прошел по коже. Да, это именно он звал меня по имени, он изрубил мой плащ и не дал выспаться. На портрете он в дорогих одеждах, скован обычаями и приличиями, ведь он барон и владетель замка. Но по ночам позволял себе расслабиться и по-балдеть вволю, оттянуться по полной, сбросить с себя всю шелуху обрядов, культурки, обычаев, поповщины, быть самим собой. - Это наш супруг, - сообщила леди Мирагунда с гордостью. - Он непобедим в сражениях! Быстр, как леопард, как лев, а силен, как слон! Он всегда возвращается с богатой добычей! - А где он ее берет? - спросил я осторожно. Она удивилась: - Как где? Оживленный тракт, мимо то и дело едут всякие... Он берет со всех плату за топтание! Да-да, за топтание его земли, как принято. - А если кто-то отказывается платить? Она довольно заулыбалась: - Тогда он вправе взять все. - Полагаю, - пробормотал я, - что он часто так и делал. Леди Мирагунда кивнула с победоносным видом. - Ведь он герой! - Спасибо, - ответил я, - но мне надо... дальше. Была схватка. В которой я потерял друзей. Кто-то, возможно, лежит, истекая кровью. Я мог бы помочь, будь у меня конь. Не могли бы вы одолжить мне хотя бы лошадь? Возможно, мои скромные усилия кому-то помогут, кого-то спасут... Женщины смотрели обиженно. Леди Мирагунда сказала пылко: - Вы просто обязаны остаться, доблестный сэр Ричард! Наш муж, вернувшись, поблагодарит вас. И он одарит вас достойным конем! А вы к тому же как можете оставить нас одних? Дождитесь его! Я покачал головой. Как сказать красивше, не знал, брякнул в духе сержанта ВДВ: - Как же, дождешься его из ада! Женщины ахнули в один красивый музыкальный голос. Леди Мирагунда ахнула тоже, отшатнулась, из-за чего на блузке отлетел крючок, но я не опустил взор, а она спросила непонимающе: - Из ада? Вы хотите сказать, что он погиб? - Как жук под лягушкой, - подтвердил я. - Больше ему не сражаться с нечистью, не таскать ее добычу. Женщины ахнули снова. Мирагунда спросила: - Откуда вы знаете? Ах, вы сражались с ним? Я слишком поздно понял, что "сражаться с ним" можно понять, как плечом к плечу супротив нечисти, что смеет проезжать мимо на торговых повозках и даже носить на шее кресты, и брякнул сразу, что характерно для нынешнего честного мира, но не для моего: - Вот этим мечом и отправил его в... на встречу с его родней. Женщины ахнули, но снова промолчали. Леди Мирагунда после паузы заговорила медленно, но с каждым словом лицо ее озарялось: - Значит... наш муж и господин... доблестно погиб... Он мог погибнуть только доблестно, ибо рыцарь он был необыкновенный... дивной силы и мужественности... Но мы не можем остаться без защиты, доблестный сэр! По праву тетравленда, лишив крепости ее защитника, вы обязаны вступить во владение ею, со всеми вытекающими из этого привилегиями и... обязанностями! А для нас это значит, что теперь мы принадлежим вам, доблестный и благородный сэр, чьи достоинства явно превосходят нашего супруга, ибо вы сумели одолеть его в суровом поединке. Обе женщины кивали, их лица снова чистые, без попыток собрать морщинки, на лбу. Все по праву, все выяснилось, а женщины всегда должны принадлежать мужчине. Красивые - те вообще переходят из рук в руки победителей, как кубки футбольных клубов. - Э... - сказал я ошалело. Подумал, снова сказал: - Э... э... э-э... Это не совсем... да. Законы есть законы, их надо выполнять, а если недоволен, то добиваться отмены, но не нарушать. Однако я сейчас в суровом квесте... А должен ехать немедленно. Но да будет известно, что этот замок отныне находится под защитой Ричарда. Ричарда Длинные Руки. Леди Мирагунда быстро добавила: - И принадлежит ему! - И принадлежит, - согласился я кисло. Её глаза радостно заблестели, она с явным облегчением перевела дыхание. Я сообразил запоздало, что наверняка был способ отказаться, не принимать на себя эти обязанности. Меня провели, как проводят обычно женщины мужчин, а я ведь еще больше, чем мужчины этого мира, страшусь брать на себя какие-либо обязательства. Все трое выбежали во двор, провожая меня. Леди Мирагунда привстала на цыпочки, повесила мне на шею камушек размером с пряник. В середине кровавым глазом горит крупный рубин, а вокруг идут руны. Раз непонятное, значит - руны. С серебряным крестиком на цепочке, а теперь такой же цепью из темного металла и этим камешком я показался себе похожим на байкера, еще бы серьгу в ухо, а вторую - в ноздрю... - Это ваш знак, - объяснила она. - Родовой знак баронства Ганслегеров! Эта ветвь древних королей едва не прервалась. Только наш доблестный муж начал возрождать славу угасающего рода, а теперь, мы уверены, вы сможете сделать это еще достойнее, сэр Ричард! - Сэр Ричард Длинные Руки, - поправила вторая с нажимом. - Прекрасное имя! А третья метнулась в конюшню, слышно было, как гоняет там слуг, конюхов. Вскоре вышла, одной рукой поддерживая повыше подол платья, якобы чтобы не испачкать, а на самом деле открывая прелестную ножку, не знавшую жгучих лучей солнца, а другой вела в поводу коня. Я на этого чудовищного зверя смотрел с изумлением и опаской. Несмотря на размеры, он выглядел изящным и хищным. Весь из толстых жил, под гладкой белой кожей перекатываются тугие мускулы, ноги толстые, а копыта размером с тарелки. Я сделал осторожный шажок вперед. Конь повернул голову, умные красивые глаза уставились с подозрением. По уздечке пробежали солнечные зайчики от множества металлических бляшек. Поводья простые, слишком простые для такого роскошного коня, но я вспомнил о суровой жизни на краю Тьмы, смолчал. - Какой красавец, - проговорил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. - Да, это настоящий рыцарский конь! - До свидания! - закричали женщины. - Возвращайтесь с победой! Стремя широкое, удобное, нога не запутается, если вышибут из седла. Я вставил ногу, ухватился за луку, оттолкнулся, но сумел с первой попытки подняться в седло, хотя показалось, что я пытаюсь взлететь на крышу двухэтажного дома. Конь переступил с ноги на ногу. Я подобрал поводья, изобразил улыбку и помахал рукой. Женщины улыбались, но, когда я поехал к воротам, благоразумно убрались в дом, чтобы платочками махать из полной безопасности. Первое обязательство, которое мне навязали, думал я угрюмо, выезжая за ворота дома-крепости. Мы, мужчины, трусливейший народ, обязательств перед женщинами страшимся панически, для того и ввели эмансипацию, еще мы наловчились отказывать в служении народу, мол, национализм и того хуже - патриотизм, отказываем в служении Родине: избегаем службы в армии, а всю оставшуюся жизнь прячемся от работы, нагрузок, думания, зато всячески балдеем, расслабляемся, оттягиваемся, кайфуем, но только бы не думать, не мыслить, не трудиться.... Замок темнел на фоне зелени, удалялся. В узких окнах дважды мелькнуло белое, женщины все еще машут платочками. Я оглянулся. Мой замок... А ведь не впал в панику, как должно. Подсознательно уже готов принимать на себя какое-то бремя! Ведь что такое, как не принятие на себя обязательств без всякого давления, когда почему-то решился встать на дороге погони, за принцессой? А это, вынужденное вроде бы, принял без свинячьего визга и воплей, что все люди свободны, и даже женщины имеют право решать свою судьбу. Тех самых вроде бы очень благородных воплей, за которыми скрывается обыкновенная мужская трусость и страх взять на себя ответственность за других людей. Глава 19 Солнце еще только карабкается наверх, огромный конь несет с легкостью, как новенький внедорожник. Что-то в нем не от коня, слишком уж умно поглядывает, как бы не оказался еще одним бароном, что умеет расслабляться на полную катушку. Я пробовал подавать ему команды взять правее или левее, конь беспрекословно сдвигался, не оспаривая и не переспрашивая, зачем мне эта дурь, если степь ровная, как коврик для мышки. Галопом так галопом, по первому движению моего сапога он понесся так, что ветер засвистел в ушах и в носу. Меня сразу продуло, грива трепещет по ветру, как государственный флаг. Если еще чуть разогнаться, взлетим, как дельтоплан. Или как крылатая ракета в поисках русских танков в Югославии. Устремленный к небу замок выдвинулся из-за леса давно, но я слишком был занят бешеной скачкой, опомнился лишь, когда стены выросли угрожающе близко. - Тихо, тихо, - сказал я коню. - Нам лучше мимо... Конь сердито ржанул, грохнул в землю копытом. Я скосил глаза - не появился ли родничок после такого местного землетрясения. - Нет, - сказал я как можно тверже. - Давай так, старший - я. Не в таком мы квесте, чтобы кто-то из наших стал колотиться в ворота, требуя ночлега. А мы ищем своих... Конь начал поворачиваться, но с такой неохотой, что на стене нас заметили, там протрубил рог. С башенки над вратами раздался зычный окрик: - Рыцарь!.. Твой герб не видно. Назови себя! Я подумал, что лучше бы от греха проехать мимо, смерил взглядом расстояние, арбалетная стрела может достать сдуру, выпрямился и ответил громко и четко, подражая Ланзероту: - Ричард, владетель Киряндии! А также владетель замка Ганслегеров! - Добро пожаловать в замок, сэр Ричард! - прокричал невидимый страж таким могучим и непререкаемым голосом, что мой конь сам развернулся и пошел в сторону ворот. Массивные ворота поднялись быстро, без скрипа. В широком каменном проходе рослые воины с пиками и арбалетами в руках. Когда я приблизился, расступились, прижались к каменным стенам. Только крупный немолодой воин остался на месте. Глаза его из-под круглого шлема всматривались пытливо. - Я знавал барона Ганслегера, - заявил он. - Что-то вы, ваша милость, на него не больно похожи. - Если хочешь посмотреть на старого владельца, - сказал я, - посмотри на мой седельный мешок. Там вполне бы поместилась голова прежнего барона. Его глаза стали круглыми, сразу отступил, смотрел с уважением, потом опомнился, прокричал: - Дорогу новому барону Ганслегеру!.. Шнарк, бегом в покои госпожи! Оповести! Один воин унесся бегом, другой подбежал и взял коня под узды. Взял с опаской, смотрел то на его морду с оскаленными зубами, то на меня. Я понял, что надо спешиться, соскочил на землю, бросил поводья немолодому. Тот помрачнел, но смолчал, ухватил, потом передал одному из воинов. - Прошу в главные покои, - сказал он. А есть еще и неглавные, подумал я хмуро. Неплохо живут в этой глуши. Я вышагивал вслед за этим явно смотрителем замка, кастеляном, или как их тут, перед каждой дверью он останавливался, пропуская меня вперед, стражи распахивали по его знаку, я в самом деле переходил из зала в зал, пока не вошел в помещение, которое и сам бы назвал главным. Яркий свет: светильники на стенах, на маленьких столиках вдоль стен горят в массивных подсвечниках толстые свечи, а над головой всеми огнями полыхает люстра в сорок свечей. В центре зала под люстрой расположился длинный стол из благородного красного дерева. За столом красивый рыцарь, чьи движения и осанка просто кричат о врожденном благородстве, а в трех шагах на роскошном ложе, укрытом леопардовыми шкурами, лежит полуобнаженная женщина, самая красивая из всех, каких мне приходилось видеть. Я стоял несколько обалдело. Рыцарь хоть и с непокрытой головой, но в полном рыцарском железе, даже меч справа на поясе, а слева длинный узкий кинжал. Шлем с высоким плюмажем прямо на столе, чуть в сторонке, но в пределах протянутой руки. Перед ним блюдо с ломтиками жареного мяса, в пальцах рыцарь рассеянно вертит золотой кубок дивной работы. Другая странность: женщина на ложе. Вообще-то даже в тесных хрущобах столовая и спальня удалены одна от другой. А если квартира вообще однокомнатная, то едят на кухне. Здесь же залов хватает... Женщина улыбнулась мне зовуще и обворожительно. Я вздохнул и сделал вид, что мир померк и отодвинулся к такой-то матери, я вижу только роскошное ложе, и все мое тело при виде ее прекрасности сразу заныло, мышцы застонали, я вот прямо щас ощутил сбитые ступни, разболелся бок, смертельно захотелось стряхнуть с себя скорлупу доспехов и упасть к ней на постель... У изголовья ее ложа столик, ваза с фруктами, а еще один столик, чуть побольше, на расстоянии вытянутой руки от ложа, там слабо поблескивают в оранжевом свете свечей медные бока кувшинов, благородное золото кубков и чаш. Я тряхнул головой, вроде бы стряхивая наваждение, хотя какое там наваждение - улыбается слишком профессионально, а я в свои двадцать с хвостиком уже стреляный воробей. - Меня звали Галахадом, - произнес рыцарь. Голос его был сильный, мужественный, но хрипловатый, а печаль в нем звучала чересчур открыто. Он не поднялся из-за стола, лишь вялым движением пригласил меня занять место напротив. - А это... это леди Озерная фея. Она хозяйка этого замка. Его огромные руки бессильно лежали на столе, пальцы все еще трогали красивый золотой кубок изумительнейшей работы. Внизу по ободку идут вмонтированные один к одному вплотную яркие рубины. Сам кубок победно горит в солнечном луче, что падает через высокое узкое окно. Посредине стола большой кувшин, тоже из чистого золота, на блюдах роскошные кушанья. Я уловил аромат изысканных специй. - Приветствую, сэр Галахад, - сказал я тихо. - О тебе рассказывают как о лучшем рыцаре всех времен и народов. Дети с тебя берут пример... Женщина наблюдала, как я осторожно опустился за стол. В ее зеленых глазах я видел странное выражение. Галахад коротко взглянул мне в лицо. По тому, как уронил взгляд, я ощутил неладное. Женщина сказала с обворожительной улыбкой: - Доблестный рыцарь, позволь моим слугам снять с тебя доспехи! У меня вдоволь теплой воды, чтобы омыть твои раны, пот и пыль странствий. Я молча позволил снять с себя железо, но, когда слуги прикоснулись к одежде, отстранил. - Спасибо, не нужно. К сожалению, я тороплюсь. Мне надо отыскать друзей. - Что-то случилось? - спросила женщина. Галахад молчал, пальцы его бесцельно вертели кубок. - Был бой, - ответил я. - Мы прорвались... но потеряли друг друга в колдовском тумане. Я должен отыскать друзей. Женщина засмеялась, протестующе выставила обе ладони: - Нет-нет! Дела потом. Вы красивые сильные мужчины, а я слабая, но... красивая женщина. Разве это галантно с вашей стороны о делах в моем присутствии? Я всматривался в Галахада. О нем слава как о сильнейшем из рыцарей, но сейчас этот герой выглядит, несмотря на свой рост и широкие плечи, поникшим, а у рта залегли глубокие складки страданий. Мне даже показалось, что в смоляных кудрях рыцаря, красиво ниспадающих на плечи, поблескивает седина. - Сэр, - сказал он учтиво, - вам пора бы показать свой герб и назвать себя. - Меня зовут Ричард, - ответил я. - Я не рыцарь, хотя мне случалось сшибать рога рыцарям. Последнего отправил в ад сегодня ночью и взял его замок под защиту своего меча. У меня нет своего герба. Но у меня уже есть друзья, которых я не предавал и, надеюсь, не предам. Есть некто в этом мире, кто у меня в сердце и чью волю я стараюсь угадывать и выполнять. Я чувствовал, что сказал достаточно твердо и уверенно. Женщина побледнела. Мне почудилось, что она даже сделала движение, чтобы запахнуть слишком глубокий вырез на платье. Галахад молчал, а когда он поднял голову, мне почудилась в его взгляде странная зависть. - Хорошо сказано, - произнес он надтреснутым голосом. - Достойно... Не рыцарь, говоришь? - Нет, - ответил я с вызовом. - Будешь, - сказал Галахад неожиданно. Он перевел взгляд на Озерную фею. В его синих глазах мне почудился стыд. Слуги быстро накрывали на стол, старое унесли, передо мной поставили блюдо исполинских размеров, я рассмотрел молочного поросенка, зажаренного на медленном огне, кучу птичьих тушек, всего много, но разнообразия маловато, в средневековой Европе не знали ни помидоров, ни картошки, ни кукурузы, не говоря уж про всякие ананасы, не знали перчиков, так что я довольно спокойно смотрел на гору еды, приготовленной хуже, чем у нас готовят наспех на рыбалке. - Угощайтесь, сэр рыцарь, - произнесла фея певучим голосом. - Вам должно понравиться. - Да, конечно, - похвалил я, - приготовлено хорошо, хорошо. Видимо, тон моего голоса расходился со словами. Галахад снова взглянул на меня украдкой, тут же уронил взгляд в кубок. Слуга попытался подлить ему вина, Галахад отрицательно покачал головой. Его крупные пальцы по одной принялись отщипывать виноградины, рассеянно бросали в рот. Крупные челюсти, которым бы перемалывать берцовые кости слонов, двигались медленно, осторожно. Я быстро и неумело разделывал поросенка охотничьим ножом, женщина наблюдала с непонятным выражением. Не люблю, когда за мной наблюдают, я схватил обеими руками, оторвал ляжку, сок потек с ладони до локтя, но я не обращал внимания, без церемоний вонзил зубы в плохо прожаренное мясо. На рыбалке как на рыбалке. - Что сейчас происходит в мире? - спросил Галахад вяло. - Силы Тьмы наступают, - ответил я. - По крайней мере, так говорят. Я здесь недавно. Мы везем мощи святого Тертуллиана в Зорр, который сейчас осаждают... Брови Галахада поднялись. - Зорр? - переспросил он. - Когда я... словом, я помню, что войска короля Карла подошли к Горланду. - Горланд давно взят, - сообщил я. - Потому Ланзерот, лучший воин Горланда, с нами. После Горланда пали еще с десяток королевств. Последним пали Скарланды, что были щитом перед Зорром. И что же вы, доблестный сэр Галахад? Я часто слышал о вас. На вас многие надеются... Женщина фыркнула, Галахад вздрогнул, сказал вяло: - Король, которому я присягал, мертв... Я давно свободен от клятвы. Я поперхнулся, впервые встретив человека, который, как и я, не связан клятвой, обетом, присягой, послушанием. В мире, где каждый точно знает того, кому служит, а также знает, что этот могучий властелин спасет и защитит, - это просто страшно. Это словно бы оказаться вне закона. - Так вот почему вы, сэр, здесь. Женщина сказала язвительно: - Ты только эту причину усмотрел, рыцарь? Я поперхнулся снова, сказал торопливо: - Прошу простить меня, госпожа. Дело в том, что я не рыцарь. Я не обучен рыцарским манерам и потому никак не могу уронить рыцарскую честь. Я сказал глупость, признаю... Она милостиво кивнула: - Если ты не рыцарь, тогда все понятно... Взгляд ее сразу стал холоднее, безразличнее. Обольстительные губы, полураскрытые и приглашающие, словно бы стали меньше, потеряли яркость. И в то же время, когда она поворачивала лицо к Галахаду, в ее глазах вспыхивала неподдельная страсть. Щеки покрывало румянцем, губы становились алыми, как перезревшие вишни, а грудь часто и высоко вздымалась под очень-очень тонкой тканью. Галахад взглянул на женщину. Она вздохнула нарочито глубоко, ее полные белые груди едва-едва не выпрыгнули из низкого декольте. Его взгляд задержался, я видел, как все лицо напряглось, на шее вздулись жилы, а дыхание стало трудным, как под обвалом. В глазах рыцаря была боль пополам с отчаянием. Он верен своим обетам, понял я внезапно. Пусть не говорит, но у него есть обеты. Он все еще не насытился этой женщиной, а она себя держит так, как будто все еще не смогла его совратить, увлечь. Что нормально для меня, то для Галахада - пасть в бездну порока, сбиться с пути праведного... А женщина, чувствуя близкую победу, вздохнула томно, ее длинные пушистые ресницы метнули рыцарю нежный и одновременно умоляющий взгляд. Губы вспухли, стали пунцовыми, яркими, влажными. - Сэр Галахад, - сказал я с внезапно вспыхнувшей надеждой, - только вы смогли бы отыскать моих потерянных друзей или нет - довезти мощи святого Тертуллиана до Зорра! Галахад вздернул брови. На красивом мужественном лице проступила некоторая задумчивость. Он внимательно изучал меня, в синих глазах росло удивление. Женщина произнесла величественно: - В этом замке я полная хозяйка. - Никто не сомневается, - сказал я поспешно. - Я хочу сказать, - пояснила она с легкой гримаской, - что в моем замке мои заклятия сильнее любых на свете. Когда я выезжаю из моих владений - да, моя сила слабеет, и, чем дальше я от замка, тем я слабее как волшебница. Она не договорила, только посмотрела мне прямо в глаза. Холодный ветер прошелся по моей коже, словно разом исчезли доспехи, вязаная рубашка и я оказался голым на морозе. Сила колдуньи слабеет за воротами замка. Но сейчас она в самом сердце замка. И все вокруг пропитано недоброй магией. И вообще магия не может быть доброй. Галахад шевельнулся, взгляд его на миг скользнул по мне, мимолетный, в нем странно сочетались вражда и то странное выражение, которое я все не мог понять. А он уже смотрел с обожанием на хозяйку, голос его был полон нежности: - Да, ты полная хозяйка... И все же есть силы, которые властвуют даже здесь. Я не понимал, смотрел то на Галахада, то на Озерную фею. Она нахмурилась, засмеялась принужденным смехом: - Но, может быть, я еще не пустила в бой самые сильные чары? Галахад улыбнулся, смолчал. Их взгляды встретились. В его серых глазах была глубокая печаль и нежность, а в ее огромных глазищах метался гнев, раздражение, жажда поставить всех на колени и что-то еще, настолько странное, чего я никак не ожидал от колдуньи. - Что это за власть? - потребовала она. Галахад с трудом разлепил губы. Голос его был хриплым - то ли от сдерживаемой страсти, то ли от скорби. - Ты ее уже ощутила. - И все-таки? - Элия, - сказал он, - ты знаешь, эта сила есть. Она не проявляет себя так явно, как твое волшебство, но она... существует. Он прямо взглянул ей в глаза. Его взгляд был честным и прямым. Фея даже вздрогнула и на миг увяла, но пересилила себя, улыбнулась печально, теперь в ее огромных глазах возникла боль. Мне почудилось, что она вот-вот расплачется. Я смотрел на Галахада. Рыцарь горит в невидимом огне, но и хозяйка, похоже, не может перетащить его из огня на свое роскошное ложе. Но сам ли сэр Галахад не может покинуть этот замок или... не хочет? - Благородная госпожа, - сказал я со всей местной учтивостью, - есть сила, которая проникает через все магические стены. По воле господа нашего двигаются светила, что уж говорить о нас, его верных воинах? Я заставил себя перекреститься. Рука Галахада дернулась, но бессильно упала. Я стиснул челюсти - рыцарь под властью чар, он сам ничего не сделает, чтобы спастись от злой волшебницы. Она выкрикнула: - Следи за словами, наглец! И без всяких чар нет на свете мужчины, который бы устоял... Да, сейчас я держу этого доблестного рыцаря только властью волшебства. Но что остается? На него не действуют моя внешность, мой голос... Галахад с грохотом опустил кулак на дубовый стол. Тот подпрыгнул, словно это был легкий походный столик. Лицо рыцаря исказилось болью. - Не действуют? Ох, если бы не действовали! Она обратила к нему лицо, глаза вспыхнули надеждой: - Галахад! - Всякий раз, - сказал он с неимоверной мукой в голосе, - когда я вижу тебя, когда я слышу тебя... я теряю рассудок! Твой голос крушит мою волю, как ураган молодые деревья, земля выскальзывает у меня из-под ног! Я хочу видеть только тебя, слышать только тебя... Ее щеки расцвели, как маки, в глазах заблестели слезы. Она протянула к нему руки: - О Галахад! Наконец-то! - ...и лишь с неимоверным трудом удерживаюсь, - прошептал он горько. - Не знаю, зачем... но удерживаюсь. Я - Галахад. Я не могу поступать, как поступил бы простолюдин. Я не знаю, что это, но нечто в моей бессмертной душе не дает мне утонуть в похоти. Господь наш сотворил меня по своему образу и подобию, меня, а не рогатый скот, что бегает в лесу и пасется в поле! Значит, я не должен поступать, как скот, который бы уже напрыгнул с налитыми страстью глазами. Отец мой всевышний следит за мной. Я не опозорю своего родителя... Я съежился, слова с губ Галахада срывались горячечные, торопливые, словно он уже и не рыцарь, а монах или даже отшельник-проповедник, впавший в экстаз. Лицо его побледнело, Галахад выпрямился, откинулся на спинку кресла. Волшебница застонала. Я не поверил себе: Галахад только что нанес ей сильнейший удар, а она смотрит на него с нежностью и непонятным обожанием. В огромных глазах блестят слезы. - О Галахад, - воскликнула она, - Галахад! Все эти ночи я вижу тебя в своих снах! Ты являешься мне, там я в твоей полной власти, и там ты делаешь со мной все, что хочешь, а я счастлива быть твоей возлюбленной, твоей служанкой, твоей рабой - всем, что ты хочешь, но только бы находиться при тебе, видеть тебя! Почему там я в твоей власти? Я кашлянул, привлекая к себе внимание, сказал просительно: - Благородная хозяйка, но можно ведь все решить? Отпусти доблестного рыцаря. Он создан для подвигов. Его ждут сражения, битвы, он слышит зов боевых труб. А здесь уже отдохнул... достаточно. Они оба посмотрели на меня так, что я залился горячей краской по самые кончики ушей и спросил себя в отчаянии, какую же глупость брякнул на этот раз? Их взгляды встретились. Что-то общее промелькнуло в их глазах, а на лицах появилось одинаковое выражение. Галахад раздвинул плечи, во всем облике проступала решимость. Волшебница медленно качнула головой. - Нет, наивный юноша. Я не отпущу его... - Почему? - спросил я. - Ты ведь мучишь его. - А он мучит меня, - ответила она. - Так отпусти, - повторил я. - Не понимаю... Она покачала головой. - Нет. Уехав, он увезет и мое сердце. И тогда я умру. А возможно, умрет и он, подумал я с внезапным прозрением. Этот мир еще очень юн. Это я... уже старик. Глава 20 Ворота поднялись бесшумно. Огромный конь понес меня в жаркий полдень. Я повертелся в седле, чувство полной беспомощности снова стиснуло сердце. Там, где восходит солнце - восток, на противоположной стороне, понятно, запад. Но в какой стороне юг, север? И где река, через которую мы сумели уйти от чудовищ? Конь, не чувствуя указующей длани, немедленно свернул в сторону роскошных кустарников. Солнце в зените, серые на рассвете ветви сейчас темно - зеленые, а то и вовсе изумрудные настолько, что в глазах прыгают зеленые зайчики. Блестят крупные капли клея, в свежем воздухе весело носятся то ли мухи с длинными сверкающими крылышками, то ли эльфы... Ветка хрустнула в мощной пасти. Конь тут же застыл, уши приподнялись, как у волка. Из очень дальнего далека донесся стук копыт, а затем и сильный мужской голос. Кто-то галопом несся в нашу сторону, во все горло распевая что-то походное, боевое, с выкриками и улюлюканьем. Я заставил коня попятиться. Стук копыт стал громче, из-за деревьев выметнулся на крепкой лошади, укрытой попоной в крупную шахматную клетку, рослый по здешним меркам молодой рыцарь. Доспехи, как жар, сверкают все металлические бляхи, пряжки и застежки как на самом рыцаре, так и на его коне. Длинные белокурые волосы шевелит ветер, лицо чистое, бесхитростное. В руке рыцарь держал копье острием вверх. Я только успел подумать, как он ехал, не задевая этой оглоблей ветвей, как рыцарь увидел меня, обрадовался: - О, есть с кем скрестить копье! Я помахал рукой. - Сожалею, сэр рыцарь. Как-нибудь на досуге, но не сейчас. Он удивился еще больше. - Почему? - Дела, - сообщил я. - Я разыскиваю друга, который может быть еще жив после страшной битвы с чудовищами. Он вскинул брови. - И что же? Разве это мешает скрестить копья? Если вы одержите верх, то мы вдвоем пойдем искать вашего друга. Если я, то... гм... все равно мы сперва отыщем вашего друга, лишь потом я заберу по праву вашего коня и все оружие. Он воодушевился, глаза блестели предвкушением схватки, к щекам прилила кровь. Я видел, как он перехватил копье поудобнее, а взглядом уже прицельно выбирал место, куда всадит наконечник копья, довольно-таки длинный и с виду острый, как десантный штык. - Сэр, - сказал я торопливо, - во-первых, у меня нет копья, как вы уже заметили с вашей рыцарской проницательностью. Во-вторых, я не рыцарь, это тоже немаловажно... Он нахмурился, на чистом юном лбу попытались проступить морщинки, лоб покраснел от тщетных усилий. - Как же так? - спросил он обиженно. - Но все равно мы должны сразиться. Может быть, вы хотя бы сын барона? Или сквайра? - Нет, - ответил я честно. - Меня зовут Дик, я просто... простолюдин. Выехал на поиски моего господина. Неблагородно с вашей стороны будет задерживать меня. Он подумал немного, решительно отбросил копье, со звоном выхватил меч и вскинул над головой. - Мне кажется, сэр, - крикнул он высокомерно, - что вы нагло лжете! Видимо, из трусости! Защищайтесь! Конь под ним встал на дыбы, поиграл в воздухе копытами, рыцарь со стуком падающих ворот опустил забрало. Теперь на меня сквозь прорези в шлеме смотрели синие яростные глаза. Конь громко заржал и ринулся галопом. Все это время я пребывал в растерянности, но, когда они понеслись на меня вихрем, мой дурак конь гневно заржал и пошел навстречу, даже чуть развернулся боком, давая мне возможность нанести сокрушающий удар. Вместо этого я едва успел закрыться щитом. Удар потряс меня вместе с конем, едва не вогнал в землю. Рыцарь быстро развернулся, меч высоко взвился снова. На этот раз рыцарь не собирался ограничиться одним ударом на скаку в стиле буденовца. Я снова выставил щит. Застучали страшные удары, звон разнесся по всему лесу и его окрестностям. Рука онемела до плеча, а деревянная рукоять выскальзывала из ослабевших пальцев. Я тщетно пытался выбрать момент, чтобы нанести хотя бы один удар, содрогался, гнулся, хрипел, пот заливал глаза - так, наверное, чувствует себя черепаха, по которой стая бабуинов колотит камнями. Наконец я судорожно двинул мечом горизонтально, там во что-то уперлось, послышался вскрик, и град ударов тут же прекратился. Я осторожно выглянул из-под щита. Над седлом мелькнул сапог с золоченой шпорой, что есть признак рыцаря, послышался глухой удар, словно на землю рухнул небольшой железнодорожный контейнер с сантехникой. Конь с пустым седлом пугливо отступил. Рыцарь лежал на спине, раскинув руки. Нескоро он дернулся, пальцы правой руки попытались поднять забрало, но там что-то защемило. С пятой попытки он открыл лицо, теперь бледное и растерянное, в глазах недоумение и стыд. - Простите, сэр, - прошептал он плачущим голосом. - Теперь я понимаю, что вы просто щадили меня... а сразили с первого же удара! Я прохрипел сквозь спазмы в горле: - Ничего, вы дрались неплохо. - Вы щадите мою гордость, - проговорил он с отчаянием. - Нет, это прошлые победы вскружили мне голову. Он медленно сел, тряхнул головой. Глаза его начали обретать ясность. Я ощутил отчаяние, ибо сейчас не выдержу и дуновение ветерка. - Но победили вы, - сказал рыцарь. - А случайность это или нет... Он тяжело привстал, теперь он стоял на одном колене. Пальцы скрестил и опер о другое колено. Поза была покорной и одновременно гордой. - Вы победитель! Как побежденный, я, конт Сигизмунд, приношу вам присягу на верность. Клянусь по вашему приказу являться на любой зов, оставив дом и семью, клянусь сражаться с вашими врагами как с собственными! Я ошалело смотрел на рыцаря. Он в свою очередь смотрел вопросительно, в глазах разгоралось недоумение, даже блеснули первые искорки гнева. Я, наконец, вспомнил, что надо делать, слышал от Бернарда, сделал шаг вперед, ударил кончиком лезвия по железному плечу этого Сигизмунда, сказал громко: - Я, Ричард Длинные Руки, барон и властелин Ганслегера, клятву вассала принимаю! В свою очередь клянусь быть верным и защищать вас, как себя самого. Лицо рыцаря озарилось улыбкой. Сейчас он показался даже моложе. Все еще улыбаясь, он сказал с облегчением: - Я всю жизнь мечтал найти могучего воителя, которому мог бы служить верно и преданно! Ведь что такое жизнь, как не вечное служение? - Гм, - сказал я, - гм... да-да, конечно. - Хорошо священникам, - продолжил рыцарь искренне. - Они могут служить высокой и чистой идее. А мы, мужчины, можем служить, не роняя гордости и достоинства, только тем, кто сильнее нас. Не так ли? - Так, - ответил я. - Но, как я уже сказал, я сейчас в глубокой... глубоком квесте. Вам же, как своему вассалу, велю ехать в королевство Зорр. Там явитесь к королю и скажете, что поступаете на службу. Он кивнул покорно, спросил: - Где это королевство? Я хотел было указать в сторону юга, но вспомнил, что в "Зарнице" не играл, а знание, в какой стороне солнце всходит, а в какой заходит, не поможет. Сказал напыщенно: - Королевство Зорр сейчас выдерживает бой с силами Тьмы в одиночку. Каждый рыцарь может повернуть ход битвы! Езжайте, сэр. Это прямо на юге! Прямо на юг, на юг! А там вам укажут пальцем. Он еще отряхивался и тяжело взбирался на коня, подведя его к поваленному толстому дереву, а я повернулся и послал коня в галоп. Впереди небольшой лесок, и едва я вломился туда, как конь зафыркал, тревожно запрядал ушами. Впереди с тревожным карканьем взлетели вороны, на поляне осталось мордой вниз лохматое чудовище, похожее на гориллу. Под ним земля потемнела от крови, но та уже впиталась, только рой мух обсел влажную землю да множество насекомых копошится, жадно хватая темные комочки земли. Вороны уселись на нижних ветках, толстые, сытые. На меня смотрели с угрюмой и бессильной ненавистью. Я проехал мимо, за спиной послышались хлопки крыльев. Еще один монстр мордой кверху, страшная рана почти переполовинила грудь, а вторая разрубила морду. Такие удары наносит только топор с широким лезвием... Я привстал в стременах, огляделся. Ага, вон там помяты кусты, ветви обломаны, а карканье ворон оттуда слышнее. - Быстрее, - шепнул я коню. - Мало того, что и сами потерялись... За деревьями все вырублено, истоптано, а кустарник смолот в мелкие щепы, вбит в землю. Не меньше десятка трупов в доспехах, явно люди, еще три чудовищных монстра, двое волков, что воровато, совсем по-собачьи копаются во внутренностях трупа. Я увидел сперва чудовищного коня, а потом и человека в тени орешника. Бернард все еще сжимал топор одной рукой, вторая выглядела чудовищным кровавым месивом. Под ним натекло крови не меньше, чем под разрубленными им монстрами. По всей поляне белели мелкие обломки щита. Похоже, после его потери он еще долго принимал удары на левую руку, там стальная пластина разбита на десятки осколков, да и те погнуты, впились в израненную, порубленную руку. Кровь застыла на лбу, затекла в глазную впадину, запеклась темной коркой на щеке и на губах. Я соскочил на землю, опустился перед Бернардом на колени. Тяжелые веки дрогнули, поднялись, словно подъемные мосты. Глазные яблоки были залиты кровью. С губ сорвалось: - Кто... Это ты, Дик? - Я! - вскрикнул я ликующе. - Бернард! Ох, Бернард... - Я почему-то думал, - донесся слабый шепот, - что найдешь меня именно ты... Голова его откинулась, а пальцы на рукояти топора разжались. Я едва не проехал мимо, Бернард снова потерял сознание и уже не указывал дорогу. К счастью, уши уловили быстрые удары железа по железу. Священник и принцесса уже закончили врачевать Рудольфа и Асмера, принцесса как простая крестьянка быстро и умело чинила порванные кафтаны. Отыскался и Ланзерот, он уже, не гнушаясь работой деревенского кузнеца, разложил походную кузницу и торопливо выравнивал погнутые доспехи. Сильные удары молота разносились далеко в чистом воздухе и при полном безветрии, а если услышал я, с моим притупившимся слухом от мощного долби-саунд, то услышат и монстры. Принцесса ахнула, ринулась нам навстречу. Я торопливо слез, но еще раньше возле Бернардова коня оказались Ланзерот и Рудольф. Раненого богатыря бережно сняли, священник тут же забормотал молитвы, Ланзерот срезал остатки камзола, перехватил лезвием ремешки, освободив от доспехов. Принцесса быстро покрыла могучий торс зеленой, дурно пахнущей мазью. Раны показались ужасными даже мне, который хоть и насмотрелся хроники дорожных событий, но свято верит в девять-один-один и чудо-хирургов с компьютерной технологией. Завтракал я в седле, ибо Бернарда немедля погрузили в повозку. Асмер вскочил на передок, щелкнул кнут, волы сдвинулись с места и зашагали, спокойные и равнодушные ко всему, как наступающее всеобщее потепление планеты. Меня хвалили, что я отыскал Бернарда, я кивал, разводил руками, едва ли не шаркал ножкой и тупил глазки, но инстинктивно спрятал родовой знак Ган - слегеров поглубже под рубашку, а про свое баронство смолчал вовсе. Ланзерот придет в ярость, ведь по кодексу простолюдин вообще не смеет вступать в поеди - нок с лицом благородного происхождения, за это оскорбление виселица обеспечена даже победителю. Вряд ли меня поддержали бы даже Бернард и Рудольф с Ас - мером, разве что священник бы осенил крестным знамением, ведь все люди равны перед богом, но как раз от священника мне меньше всего хотелось одобрения. Тем более что от виселицы не спас бы и священник. Да и не стал бы: то дела мирские, пустяки, главное - спасти душу. Принцесса тоже не похвалит. Нет, за убиение одичавшего барона явно похвалит, ведь я только защищался, а в этих случаях и простолюдин может... наверное, может, однако в присвоении себе целого замка есть что-то нехорошее. Как будто украл. Или хуже того - выиграл в телелотерею. Другие годами строят, камень на камень громоздят, семь потов проливают, а я пришел и хапнул. Как в казино. Насчет коня пришлось соврать, мол, бегал там по полю с опустевшим седлом, а я своего к тому времени потерял. Что потерял, никого не удивило, но вот найденному коню все дивились, говорили обязательные слова завистников, что дуракам везет, Асмер сказал авторитетно, что в Зорре вровень такому отыщется разве что в конюшне Беольдра, это двоюродный брат короля, великий воин, герой и знатный лошадник, а Рудольф, согласившись, добавил, что даже в конюшне Беольдра мало таких, кто встал бы вровень с таким красивым зверем. Конь под Рудольфом дрожал, уши прижаты, как у перепуганного пса. Я обратил внимание, что Рудольф сидит напряженно, коленями стискивает конские бока с такой силой, что трещат ребра. Костяшки пальцев побелели - он с такой силой натягивал повод, что едва не раздирал обезумевшему животному рот. Я крикнул встревоженно: - Что случилось? Рудольф огрызнулся: - Езжай! В голосе звучала ярость. Я послушно проехал мимо, а когда догнал Асмера, спросил тихонько: - Что с ним? - Волки, - ответил Асмер хмуро. - Напугали? - И покусали. Обоих. Ты бы видел, в каком виде отыскали Рудольфа! Они ж его едва не на клочья... Бернард в сравнении с ним так совсем живчик и вовсе даже не поцарапанный. Правда, Рудольфа только искусали, но зато так, что живого места не осталось. Я зябко передернул плечами. То-то принцесса и священник бледные как тени, а сейчас из повозки даже не показываются. Но Рудольфа все-таки сумели вытащить, что за медицина в этом мире. Правда, вера творит чудеса, как говорят наши теологи. Да и всякие там целебные травки. Надо спросить, не из крестьянок ли наша принцесса, что такие секреты народной медицины знает. Рудольф, как я заметил, почему-то старался держаться в сторонке от остальных. Конь под ним уже смирился, тащился, едва передвигая ноги, слишком усталый, чтобы чего-то страшиться. Рудольф поднял голову, когда я проезжал мимо, и меня словно окатило ледяной водой. Но все же я, человек своего века, века сплошного притворства, именуемого политкоррект-ностью, не подал вида, что меня что-то испугало. У Рудольфа всегда были светло-голубые глаза, цвета утреннего неба, без привычной голубизны полудня. Но сейчас я как будто взглянул в два ковша кипящего золота. На ближайшем привале мне пришлось рассказать о своих ночных и дневных скитаниях. Снова умолчал, что стал владетельным бароном. Это для меня фигня, что мне эти замки, если в них нет телевизора и холодильника, что толку с баб, простых, как коровы, что толку с баронства, если это не дает анлимитэд в Интернете или хотя бы права на бесплатную выделенку, но эти люди могут серьезно обидеться, что я, простолюдин, вот так разом нагло захватил то, о чем некоторые из них могут только мечтать. Пусть не Ланзерот или принцесса, но Рудольф и Асмер уж не отказались бы от баронства Ганслегеров. Да и Бернард... Спохватившись, я вытащил из седельного мешка книгу, протянул священнику: - Отче, я отыскал в разрушенной часовне. Он смотрел подозрительно на книгу, будто я протянул ему бомбу с тикающим таймером, потом поднял взгляд на меня. - Что это? - Книга, - объяснил я терпеливо. - Книга. Вот обложка, а там страницы. Даже миниатюры киноварью, очень красивые. - Дьявольская книга! - заявил он. - Да нет, - ответил я ошарашенно. - Там жития, молитвы даже. Одной я оградился от исчадий, да, исчадий. Красивые, правда, но я оградился. Не хотел быть пауком, которого потом самки съедают. Священник брезгливо отодвинулся. Бернард взял в руки, полистал, брови приподнялись. - Да вроде бы Святое писание. - Собранное еретиками! - заявил священник. - Они искажают истинный дух церкви. Впрочем, давай. Посмотрю на досуге. Бернард книгу отдал, вытер пот - сейчас и книга для него тяжелее наковальни, - перевел взгляд на меня, внимательный и несколько удивленный. - Галахад, - повторил он слабо. - Ты видел Га-лахада... И даже говорил с ним. Ланзерот, ты слышишь? - Дуракам везет, - ответил Ланзерот брезгливо. - Говорят, замок Озерной феи не всякий может увидеть. Очень не всякий! Рудольф заметил настороженно: - Я уже заметил, что о Дика чары разбиваются, как струи о крепкое дерево. Помните, он гарпий душил, как хорь душит кур? А я перед ними цепенею, будто жаба перед ужом. - А как колдуна стрелой в глотку на постоялом дворе? - поддержал Асмер. - Нет, нам бы тот волшебный замок не увидеть. Разве что с разгона мордой. Рудольф засмеялся: - Если кто так и обнаруживал, то уже не вернется, не расскажет! Дик, тебя не пытались там оставить? Ланзерот поморщился, мол, кому он нужен, деревенский увалень, там слуг хватает, а я подумал, пытался вспомнить, сказал неуверенно: - Ощутить не ощутил, но хозяйка посматривала как-то странно. Словно я должен был делать что-то совсем другое. А когда я уезжал, то уж совсем побледнела. - Вот видишь! - Но почему-то не велела задержать своим слугам. Там такие мордовороты! Рудольф повторил: - Мордовороты? Хорошее слово, надо запомнить. Дик, ты ж выставил себя героем, а она больше волшебством, чарами. К тому же, надо думать, что и слуги не такие, какими видятся. - Как это? - Может быть, это прыщавые хлюпики, их можно завалить одним пальцем. Или веники ходят, а нам кажется, что здоровенные воины с мечами размером с весло. Словом, она побаивалась тебя тронуть, вот что! Отпустила потому... что не могла задержать. Или не рискнула. Принцесса посматривала на меня с опаской. Я вспомнил, что я ж теперь свободен от всех обетов и клятв, можно бы принести снова, но что-то удержало. Я смогу оказаться полезнее, сказал я себе в оправдание, сохранив независимость. Несвободного могут послать навоз возить, привычное дело в мире, где еще нет автомобилей, зато все утопает в навозе, дает корм воробьям. По ту сторону костра насыщались Ланзерот и священник. На миг они показались одинаковыми, только они двое едят без жадности, соблюдают какие-то непонятные мне манеры, посматривают с одинаковой настороженностью. Священник сказал сухо: - Подвиги, чары, но как вырваться из-под власти этой проклятой омерзительной колдуньи доблестному Галахаду? Я ответил почти так же суховато: - Та власть выглядит странно. Там сошлись две равные силы. Она не может сломить его волю, он просто святой, а у него недостает силы, чтобы вырваться из оков ее воли. Бернард спросил угрюмо: - А ты в самом деле ничего не мог? Ведь ты въехал и выехал свободно. Или пришлось прорываться обратно с боем? Ты говори, не скрывай. - Нет, - ответил я честно. - Никакого приворотного зелья, никаких ядов, никто не подстерегал за дверью с отравленным кинжалом в руке или в зубах. Похоже, все силы волшебницы брошены на битву с Галахадом. Рудольф и Асмер переглянулись, Рудольф проворчал: - Неплохая там битва. Я бы не отказался побыть и побежденным. - Ну-ну, - оборвал Бернард сурово. - Даже шутить нельзя с такими делами! Падать легко, выкарабкиваться из геенны огненной трудно. Потому Галахад и держится изо всех сил, не делает и шага. Священник побледнел от гнева. Ланзерот положил широкую ладонь на его тонкую птичью лапку, предостерегающе сжал. Священник открыл и закрыл рот, но Ланзерот настойчиво потряхивал его ладонь, и священник только выговорил зло: - Несчастные слепцы! Поздно будет раскаиваться, когда в котле... А эта волшебница - просто старая мерзкая тварь, гада подземная! Ей лет сто, если не тысяча. Я возразил: - Она молода. Я ж увидел ее закрытый колдовством замок? Значит, и она такая, какая есть. Да и Галахада не обманывает... - Не обманывает? - Не обманывает, - ответил я упрямо. - Она добивается, чтобы он ее полюбил. Жаждет, чтобы полюбил честно, без магии! Нечаянно увидел, как огромные глаза принцессы заблестели, наполнились влагой. Она смотрела на меня с ожиданием, но я не знал, что сказать такое, чтобы ее глаза заблестели радостью, а не слезами. Холмы, которые я принял издали за курганы, оказались в самом деле курганами. Волы мерно тащили повозку мимо этих странных могильников, которые по сути есть не что иное, как те же памятники, от слова "память", попытка оставить о себе память, как в прошлом веке ставили надгробья из мрамора, в позапрошлом возводили целые склепы, а сейчас больше упирают на цифровое видео. Но какие склепы, мрамор или цифровое видео в бескрайней степи? Только и удавалось, что насыпать побольше земли над могилой. Иные из курганов еще торчат вызывающе навстречу небу, крутые, как грудь молоденькой девушки, другие под грузом времени и собственной тяжести осели, расползлись, стали похожими на выпуклые щиты. Еще пару столетий и вовсе сравняются с землей, а ведь хоронящие были уверены, что их курган вечен! Ланзерот указал на один повелительно, голос его показался мне еще неприятнее: - Заночуем! Бернард кивнул, западная часть неба уже багровела, солнце медленно двигалось вниз, прикрывшись темным, как преступление, облаком. Пока доберемся, расседлаем, выпряжем... Ланзерот снова пустил коня вскачь. Когда мы только доползли до подножия кургана, он уже взобрался на самую вершину. На зловеще красном небе, где темные облака очень уж походили на темные сгустки крови, его блистающая серебром фигура выглядела как серебряная песня. Мне даже почудились торжественные звуки фанфар. Волы не потянули повозку напрямую, пришлось накручивать спираль по суживающейся дуге. Я вспомнил поговорку про сапоги и косогор, наконец понял, в чем там соль. Вершина кургана - совершенно лысая, утоптанная, с множеством расклеванных и разгрызенных костей. Словно все окрестные вороны и прочие орлы-стервятники тащили сюда добычу, чтобы даже по мере неспешной трапезы обозревать с высоты хозяйским оком угодья. Потом распрягали, расседлывали, кормили скот и коней. Рудольф развел огонь, принцесса вяло поужинала и ушла в повозку. Мне очень не понравилось, что Ланзерот тоже влез в повозку и находился там довольно долго. Я украдкой поглядывал на остальных, однако никто не ухмылялся, не отпускал двусмысленные шуточки. Луна перешла на другую сторону неба, явно собираясь скрыться еще до восхода солнца. Но звезды сияли так же ярко и настойчиво, их свет дополнял лунный, однако тени были абсолютно черные, словно нас зашвырнуло на Луну. Бернард лежал, весь перевязанный чистыми тряпицами. Священник и принцесса слишком истощили себя, когда затягивали раны Рудольфа и Асмера. Да и Ланзероткак я понял, пострадал крепко, потому на Бернарда сил уже не хватило, но принцесса твердо пообещала, что завтра, отоспавшись и набравшись сил, они затянут ему раны так, что не останется даже рубцов. Рудольф подбрасывал в костер веточки, вяло переговариваясь с Асмером про устройство мира, про гномов и громадных драконов, что живут на юге, а сюда не залетают лишь потому, что - ящерицы, а те зимы боятся. - Но ящерицы ж вон бегают, - возражал Асмер. - Дурень, - сообщил ему Рудольф. - Ящерица может выкопать нору поглубже и там в тепле переждать зиму! А дракон? Ему нору по себе не вырыть. Это будет уже не нора, а... прости меня господи, что-то вовсе непотребное. К тому ж они живут только на самых высоких горах! - Как и горные великаны, - добавил Асмер невинно. - Но великаны попадаются и на севере. - Дурень, - сообщил Рудольф снова. - Что ты понимаешь в великанах? Они ж и появились у нас на севере! Давно, правда. Дик, что-нибудь про великанов слышал? - Слышал, - ответил я осторожно, - но это такие пустяки. А что известно у вас? Асмер перебил: - Ты его больше слушай! Ничего не известно. Никто вообще не знает, откуда они появились. То ли сама земля извергла, горы ли потрескались, как стручки, и выпустили этих тварей, из ада ли, но первые великаны просто похватали первых встреченных людей и скот и пожрали. Понравилось, не ушли, остались в долине, а на другой год и вовсе перешли перевал и вторглись в Гослинию. Король успел собрать войска, но, сам понимаешь... - Понимаю, - ответил я. - Великаны пошли дальше. К счастью, в те давние времена еще были сильные маги, могучие драконы, а иные люди рождались в огне. Словом, грянула решающая битва. Я пытался представить себе эту битву, но перед глазами тряслась в конвульсиях земная кора, огнедышащие вулканы выстреливали в небо миллионы тонн раскаленных камней, везде черный дым и пепел, по склонам бегут потоки огненной лавы, а динозавры с ревом мечутся по островкам, как зайцы. Океан тоже, . понятно, из берегов, а километровые волны захлестывают плюющие огнем кратеры... - Самых ярых великанов побили, - продолжал Асмер, - остальные отступили в Долину. Оттуда выбить уже не сумели, там теперь и живут. Маги и герои уже повывелись, страшно и подумать, если великаны вздумают выйти снова... Из повозки задом выбрался Ланзерот, подал руку священнику. Тот едва не упал, Ланзерот повел его к нам, ноги священника заплетались, Ланзерот вел его осторожно, издали кивнул Рудольфу. Тот освободил место на бревне, вместе усадили священника. Асмер поддерживал с другой стороны. Священника трясло, он тянул к огню тонкие, иссохшие руки, они дрожали, я почти слышал, как стучат косточки. - Бернард, - сказал Ланзерот, - ты уж терпи до утра. Принцесса уснула. Бернард прорычал слабо: - Я и так выкарабкаюсь. Я здоровый... А принцесса всю себя отдала этому рыжему чучелу! Хоть ей и уготовано царство небесное, а не адский огонь, как этому толстяку, но пусть это случится позже, как можно позже. Как, отец Совнарол? Священник вздрагивал, дергался, зубы стучали. Не сразу совладал с собой, ответил тоскливо: - Геенна огненная, адский огонь, сын мой, это все для простого люда. Заботы о пропитании не дают вместить более сложные понятия. Но ты, человек с оружием, избавленный от необходимости пахать землю и собирать урожай, мог бы понять и более высокую истину: нет божественного огня и нет адского... Мы все молчали, ошарашенные. Бернард буркнул озадаченно: - А что есть? - Есть один огонь! - отрезал священник. - Он весь - от бога. В одном и том же огне чистые души находят радость и ликование душевное, а другие - я говорю о нечестивых, испытывают страшные муки. Что для русского здорово, вспомнил я старую премудрость, то для немца смерть. А вообще-то интересный взгляд на проблему единства ада и рая. Глава 21 Небо было на редкость чистое, ясное, а звезд высыпало столько, как будто вчера за день по далекому небосводу расставили добавочные сотни тысяч ламп. Цивилизованному смотреть некогда, это у пещерных людей хватало времени на классификацию, группировку в созвездиях, даже на придумывание красивых легенд, а я теперь почти что пещерник или полупещерник. Да и небо чересчур яркое, нельзя не заглядеться. И дело не только в том, что здесь нет смога, загрязнений, озоновых дыр, всяких там благ цивилизации и всяческих ее достижений. Здесь как будто к галактическому ядру куда ближе, чем я привык, не секрет же, что наша планета в самом дальнем рукаве спиральной галактики, на самом заднем дворе за курятником в свите самой зауряднейшей звезды, каких пруд пруди, а в галактике их больше, чем во всех прудах мира головастиков. Я видел суровые, измученные лица, никто не ложился спать. И когда в ночи раздался далекий вой, Асмер, самый быстрый, сразу сказал: - Вот они. - Долго же гнались, - проворчал Рудольф. - Это мы быстрые, - возразил Асмер. Шлем Ланзерота стоял рядом на земле. Руки подняли его привычно, лицо рыцаря было отрешенным, он думал явно о другом, возможно, о своем Горланде, захваченном королем Карлом. Звякнул металл, теперь я видел только железо с узкой прорезью для глаз, но при скудном лунном свете на меня из шлема взглянула, казалось, сама Тьма. Все быстро разобрали оружие, щиты, встали в круг вокруг повозки. Даже Бернард, лежа, прикрылся щитом, а в руку велел дать ему хотя бы нож. Странно, в это страшное время, в ночи, когда нечисть всесильна, а человек слаб, я ощутил странный восторг, который никогда бы раньше не посетил мою рациональную душу. Я делал глупость, явную глупость, ибо надо все бросить и бежать отсюда, скрыться, выбрать дерево повыше и залезть на самую верхушку, пока все не утрясется и все не разойдутся, в бегстве нет стыда, вон американская морская пехота в панике бежит, завидев одного-единственного вражеского солдата, и спешно вызывает по радио артиллерию, самолеты и крылатые ракеты, чтобы потом быть без потерь. Это и есть рациональная война. А вот я такой же рациональный... Все эти мысли хаотично проносились в моем черепе, что быстро разогревался. И мысли становились все горячечное, злее, путаннее, кровь с шумом била в уши, мышцы раздувались, а пальцы стискивали рукоять меча, как чужое горло. Далеко внизу, у самого подножия кургана, холодно и мертво заблистало железо. Лунный свет дробился на железных шлемах, мечах, наконечниках копий, на панцирях. Я видел смутные фигуры, поднимающиеся цепью, а когда оглянулся, с той стороны кургана к нам поднималась такая же изломанная шеренга. - Стоять! - велел Ланзерот грозно. - Мы защищаем груз, поняли? Никаких погонь, никакого бахвальства! Сам он встал с той стороны повозки. Принцесса рядом с ним, в руках арбалет, Асмер в трех шагах, а мы с Рудольфом здесь. Похоже, Ланзерот при всей неприязни ко мне - еще бы, не уступаю ему в росте! - все же полагает, что мы с Рудольфом такая же, или почти такая же, мощь, как и он, герой и самый сильный рыцарь всего Горланда. Враги поднимались, я, наконец, рассмотрел их лица. По коже прокатилась холодная волна. Мертвый свет луны ни при чем, лица у них бледные и... желтые, как воск. Шлемы - небольшие круглые шапки, у многих даже не шапки, а полоски металла крест-накрест, так что пугающие лица видны отчетливо. За спиной я слышал сухие щелчки тетивы. Еще раньше металлически стукнул арбалет Ланзерота. Дважды выстрелила принцесса, но оглядываться некогда, рядом Рудольф сделал шаг вперед, освобождая себе место для замаха. - Ну, - прорычал он, - с нами бог! - Так кто же против нас? - добавил я. - Посмотрим... Он сделал еще короткий шаг, замахнулся и одновременно прикрылся щитом. Я тоже шагнул вперед. Странно, страха нет, то ли потому что все нападающие на голову ниже меня, мельче да еще поднимаются снизу, а сверху так удобно по головам, то ли я слишком уж конформист: даже без особой внутренней борьбы принимаю те законы, по которым живут все. Полоса острой стали в моей руке прорезала воздух. Да, руки у меня в самом деле длинные. Не длиннее, чем у среднестатистического жителя моего времени, но здесь это огромное преимущество. Я рубил, колол, сшибал, железо звенело о железо, сухо стучало о доспехи и совсем глухо - о кости, но всякий раз враг валился под ноги или в сторону, иногда на землю шлепались головы, руки, а то и половинки туловища. Мой удивительный меч рассекал доспехи с такой же легкостью, как если бы они были из бумаги. А тела - словно пустые картонки, хотя на землю рушились настоящие окровавленные туши, под ногами хлюпала темная кровь, текла вниз. Мы вырубили, как рубят молодой кустарник, первые три-четыре ряда. Рудольф радостно проревел: - А вот и хозяева! Следом за простыми ратниками поднимались по склону рыцари в полных доспехах. Рудольф взревел громче, гигантский топор взметнулся, как крылья ветряной мельницы. По склону вниз легче, через мгновение там раздался грохот железа, треск, крики, проклятия. Я прыгнул следом, если рыцари явились завершить победу, то просчитались, просчитались... Мой меч рассекал доспехи почти с той же легкостью, ну как если бы рыцари были в фанерных доспехах, но и удары по моим плечам, рукам, по голове становились все мощнее. Я рубился, уже почти окруженный, начал пятиться, споткнулся, голова взорвалась от удара обухом топора, я присел, укрывшись щитом, его разбили в щепы, но я выскользнул и поспешно вскарабкался по склону к самой повозке. С той стороны Ланзерот и Асмер дрались, уже прижатые к ней почти вплотную. Когда черные рыцари начали заходить за спину, разом отступили к повозке, умело и хладнокровно сражаясь. Даже отступая, оба ухитрялись наносить быстрые удары, после которых то один из черных, то другой заваливались на соратников, но те двигались по их телам, затаптывали. Пару минут я отбивался за спиной Рудольфа. В голове уже стояли рев и грохот, но в глазах перестало двоиться, я выдвинулся и стал рядом. Сквозь жуткий вой, крики, лязг железа и стук зубов я слышал неумолчный свист стрел, иногда мои волосы вроде бы дергало, а в ряду нападающих появлялись бреши. Одна жуткая харя надвинулась чересчур близко, я не успевал, совсем не успевал, ибо вторая тварь прокралась со спины к Рудольфу и занесла над головой огромный зазубренный меч. Я прыгнул и достал ее концом меча, как шпагой, в середину груди, а сам сжался в предчувствии удара той, что прорвалась ко мне... Из-под земли прямо под ногами зверя на короткий миг выдвинулось синее лезвие. Раздался визг, лезвие тут же исчезло, я даже не понял, был ли это клинок меча или же узкий язык огня, но зверь распластался в луже своей же крови. Еще двое бросились на меня, ибо я остановился, тяжело дыша, совершенно обалдевший, опустил меч, а удобным моментом не пользуется разве что только наше правительство... Снова на кратчайший миг блеснули уже два клинка. Звери рухнули, распоротые почти пополам. Кровь хлестала, как из породистых свиней. Я еще не понял, что и почему, но мы, люди третьего тысячелетия, ориентируемся быстро - прикрыл грудь избитым щитом и шагнул вперед, отвлекая внимание на себя. Воздух задрожал от рева, визга, карканья. На меня бросились, словно это я создал финансовую пирамиду, словно это я устроил черный август, тут уж я струсил, руки мои замелькали со скоростью кулера, защищаясь, нанося удары, парируя, снова рассекая, повергая... Иногда я повергал того, кто как раз дернулся и уставился на меня быстро стекленеющими глазами, значит, острый клинок вспорол ему брюхо и развалил пополам печень, но мне не видно, я орал и продвигался вперед, шагая через трупы, как вдруг прямо в черепе раздался едва слышный шепот: - Дальше не ходи... Я застыл от ужаса, никто не любит такие голоса, это с них начинается принудительное лечение, а сперва исколют на предмет выяснения, чего накурился или накололся, а то и нанюхался. Тут же бросились - еще, я отступил и заметил, что из земли выдвинулись синеватые лезвия всего на ширину ладони, если не меньше. Звери завизжали, лезвия перерубили им сухожилия, а я поспешно попятился. Пятиться куда труднее, чем спускаться, но, наконец, я уперся спиной в повозку. Рядом тяжело дышали, забрызганные кровью и грязью, Ланзерот и Рудольф. Асмер и принцесса склонились над Бернардом - тот лежал на спине, пальцы что-то ловили в воздухе. Даже я по характерному движению понял, что старый богатырь пытается ухватить рукоять своего топора. Рядом с Бернардом лежал на спине, раскинув руки, священник. На лбу темнел огромный кровоподтек. Но грудь его медленно вздымалась. - Неужто отбились? - прохрипел Рудольф. - Мы побили рыцарей, - сказал Асмер гордо. - Скоты, мечтали довершить победу! Священник жив? Ланзерот сказал строго: - Скоро очнется. А враги перегруппируются и повторят все сначала. Только будут умнее! Его доспехи уже не блистали, как зеркало, и походили на поверхность наковальни, где лет пять рубили железо на подковы. Я напрягся, спросил мысленно: - Ты кто? Голос прозвучал громче, бестелесный, однако я почему-то представил себе сильного мужчину с широкой грудью, длинными черными волосами и орлиным носом. - Угаларн, Великий и Победоносный... Я не успел ахнуть, как голос продолжил: - Великий Угаларн, создавший союз племен на севере! Еще когда сюда пришли первые конники отважного Сегезера, я не стал с ним воевать, ибо он был мудр и добр. Я стал его правой рукой и грозой иноверцев. Мы пронесли имя грозного бога Тартиса по всем землям, и не было королей, что не пали бы ниц. С того времени имя Угаларнов повергало врагов в прах, перед нами дрожали империи. С высоты этого кургана я сотни лет с гордостью видел величие и процветание Угаларнов! Но прошли еще сотни или тысячи лет, пришли другие народы, выкорчевали даже память о наших славных победах, о наших деяниях, разбили каменные статуи наших богов, а нашу веру объявили нечестивой. Но ты - другой. Я узнал тебя по амулету на шее, ты - моей крови. И еще я видел, как ты славно дрался. - Ага, - сказал я торопливо. - Спасибо за помощь! Ты прав, я всегда за единство поколений. Кто не знает прошлого, тот лишен будущего. Прошлое надо ценить, оно даеу нам вдохновение... вдохновляет... ага, на свершения! Рудольф насторожился, Ланзерот нахмурился, рука медленно двинулась к рукояти меча. Даже принцесса уставилась на меня круглыми, как у совенка, глазами. Я сделал успокаивающий жест, мол, не контуженый и травки не накурился, просто говорю сам с собой вслух, такие у меня причуды. Или обычаи. Или обеты. - Мы всегда опираемся на опыт и помощь прошлого, - сказал я. - Мы черпаем силу в нашем славном прошлом и в ваших подвигах. И достижениях. На этот раз в голосе я услышал безмерное довольство. - Я знал! Я знал, что мы жили не зря. Нас помнят... - Еще бы, - сказал я. - Я жил одно время в Тарту, это в честь Тартиса, мой отец работал в Уганде, это страна в честь Угаларнов. Словом, вашими именами названы не только города вроде Москвы и Питера, что города - ерунда, но даже реки, горы, моря. Дорогой предок, что скажешь, как нам благополучно выбраться? Голос ответил незамедлительно: - Когда-то моя власть была на полмира. А остальная половина, где зверье да дикие люди, меня просто не интересовала! Но теперь моя власть всего лишь до краев кургана. Когда ветры и дожди сровняют его с землей, тогда я уже не смогу из чертогов Тартиса приходить на землю... Так вот для чего такие курганы, мелькнуло у меня в голове. Сказал как можно почтительнее: - Ты спас нас, благородный Угаларн. - Я помогал только тебе, - отозвался голос чуть холоднее. - Мне нет дела до чужаков. Их столько сменилось за тысячи лет. Но тебя я ощутил сразу. В тебе нет злости к нашим богам! И ты не служишь чужому богу... как они! Голос стал угрожающим, я сказал поспешно: - Благородный Угаларн, они не враги! Они мои спутники. Младшие. Ланзерота передернуло, Рудольф укоризненно покачал головой, даже принцесса высокомерно вздернула голову. После паузы голос произнес угрюмо: - Ладно, если они тебе нужны... я оставлю им жизнь. Но пусть соберут раненых врагов и зарежут на вершине холма. Мне угодно, чтобы кровью пропиталась земля. Нам, Угаларнам, угоден запах крови. А трупы сожгите. Мы любим аромат горящей плоти. Я сказал торопливо: - Сделаем! Я не был уверен, что смогу убедить таскать убитых и раненых на вершину, ведь грозный голос слышал только я, но тогда буду таскать сам, куда денешься. Двадцатый век приучил делать многое из того, что ну никак не нравится. Да еще и смайлиться при любом раскладе. Бернард приподнялся, его поддерживали под спину. Затуманенные болью глаза отыскали меня. Я видел, с каким трудом он раздвинул полопавшиеся от жара губы. - Дик, с кем ты говоришь? - С тем, кто спас наши шкуры, - сказал я быстро. - Бернард, он... это великий Угаларн, он жил тысячи лет тому назад... Ланзерот презрительно поморщился. - Язычник! Принцесса и остальные молчали. Я сказал: - Бернард, ты знатный воин, поймешь. Он ничего не имеет общего с нашими врагами, он жил слишком давно. Лицо Бернарда стало таким же злым и непреклонным, как у Ланзерота. - Язычник, - проговорил он с осуждением. - Дик, запомни. Лучше умереть, чем принять помощь от врага или нечистого человека. Отринь его и забудь. Прочти дважды Воскресную, это я тебе как воин говорю. Кстати, почему он помог нам отбиться? Я прошептал, чувствуя, что все рушится: - Угаларн... мой дед. Ну, даже старше, чем дед. Наступило молчание. Я чувствовал, что в воздухе что-то меняется. Наконец Рудольф вздохнул и шумно пошевелился, железо на нем громыхнуло. Асмер неожиданно улыбнулся, подмигнул. Бернард после паузы проговорил: - Господь велит чтить родителей, как его самого. Так что Угаларн хоть и язычник, но дал жизнь тебе, а ты... с нами. А ты своими деяниями сможешь искупить и его нечестивую жизнь, в которой он не так уж и виновен, так как господь прислал своего сына спасать мир намного позже. Ладно, когда приедем, если приедем, исповедуешься и покаешься нашему священнику. А сейчас... Сердце мое бешено стучало. Я сказал торопливо: - Бернард, не сердись, но благородный Угаларн просил втащить сюда раненых и... гм... дорезать. А трупы сжечь. Тоже здесь. Так что я пойду таскать. Мне, конечно, не все равно подтаскивать или оттаскивать, тем более по косогору, но я обещал... Бернард задумался, Асмер сказал быстро: - Да что там, я помогу! Он прав, раненые могут выздороветь. Рудольф буркнул: - Я тоже. Родителей надо чтить. Мы перетаскали раненых на самый верх, их отыскалось всего пятеро, священник им пытался отпустить грехи, после чего Асмер деловито дорезал, я приволок еще и два трупа. Там оставалось еще много, но я решил, что предок не обидится. Пять и два - уже семь, магическое число. Конечно, это не семь тысяч пленных, которых резали на похоронах древних царей, но и мы не совсем войско... Кровь впитывалась и впитывалась в землю, затем раздался такой мощный вздох, что вздрогнули Бернард, Ланзерот и принцесса, а Асмер тут же выхватил кинжал. - Хорошо... По лицам я видел, что услышали голос все. Теперь надо вдвойне думать, о чем говоришь и что говоришь. - Хорошо, - повторил голос. Ранее бесплотный, бесцветный, он налился оттенками, я слышал и сдержанное удовлетворение, и веселую ярость. - Вы принесли жертву. Что вы хотите? Все молчали, я тоже, ибо, когда слышат все, в том числе и благородные, простолюдин должен держать язык пониже спины. Наконец ответил Бернард: - Мы принесли жертву, чтя родителя нашего спутника Дика. Он силен и отважен. И хотя он молод, но это будет орел! Голос произнес мощно: - Слова, достойные воина, хоть и поклоняющегося нечестивым богам. Я дозволяю вам зайти и узреть. Бернард вскипел, за его спиной выругался Асмер. На этот раз первой нашлась принцесса. - Зайти? - спросила она удивленно, я восхитился, даже сейчас в ее голосе звучало поистине королевское достоинство. - Куда? - Если вас возьмет с собой мой потомок, - ответил голос, - то ко мне. Я застыл, прямо передо мной в земле появились ступеньки, ведущие вниз, во тьму. Земля никуда не исчезла, а белесое дерево ступеней я видел как сквозь прозрачную воду. Ступени даже слегка колебались, что испугало меня еще больше. Сзади ахнула принцесса, ругнулся Асмер, Рудольф загремел железом. Ланзерот, судя по всему, молчал. Я торопливо оглянулся. Священник очнулся, но все еще пребывал в полубеспамятстве, ладони шарят по земле, пальцы загребают всякие щепки. - Ага, - сказал я. - Я их беру. Конечно, беру! Как Фатиму впереди себя по минному полю. Ноги тряслись, ощущение было таким, словно вступил в теплую воду. Подошва ощутила ступеньку, я осторожно сделал второй шаг, третий. Когда погрузился до пояса, за спиной послышался властный голос Ланзерота: - Асмер, не спи! Возьми факел. Там наверняка темно. Ступеньки вели вглубь, хоть и деревянные, но странно новенькие, не истлевшие в сухой земле прожигаемого солнцем кургана. Никто по ним не ходил, это не московское метро, здесь все, что там внизу, спустили за один раз, после чего запечатали навечно. За спиной колыхался красный трепещущий свет. Асмер догнал, я взял из его руки, не глядя, факел и краем сознания отметил, что это получилось у меня достаточно властно и естественно. По крайней мере, Угаларн видит, что я здесь... ну, главный. По обе стороны - утоптанная земля, я успел заметить даже сухие травинки, обломки глиняной посуды, черепки и кости мелких животных. Ступени вели и вели вглубь, я боялся оглянуться, трепещущий свет мощного факела хреновее любого зачуханного фонарика, того и гляди, загремишь во тьму... Спускались долго, уже не только ниже уровня земли, но где-то на уровне океана, если не глубже, по бокам земляные стены незаметно сменились каменной кладкой. Подошвы моих сапог так же незаметно от шлепанья перешли на сухой стук по широким ступеням из темного гранита. Ход стал шире, я ощущал всеми фибрами и жабрами, что мы уже точно ниже уровня океана, а ход неумолимо ведет и ведет вниз, вниз, в таинственную усыпальницу, что останется невредимой и тогда, когда от кургана не сохранится и горстки пыли. Деревянные ступеньки, понятно, рассыплются в прах вместе с курганом, а вот камень - вечен... Я устал опускаться в напряжении, несмотря на то, что с момента, когда пошли каменные ступени, мы уже не продавливаемся сквозь разжиженную для нас землю. Здесь в самом деле пустота, застоявшийся воздух, а впереди... Дыхание остановилось, я сделал еще несколько шагов на подгибающихся ногах. Помещение тонуло во тьме, но я ощущал, что оно неимоверно огромно. Рядом в стене светильник, масло давно испарилось, но тряпичный фитиль цел, лежит, как дохлый червяк. Огонек от моего факела вспыхнул неожиданно легко. Осветился участок стены из массивных гранитных блоков. Странно, от ровного огонька светильника зажегся соседний, от него еще один, еще, и по всей стене побежала цепочка огоньков, при виде которой у меня на миг мелькнуло нехорошее чувство тревоги, будто огонек бежит по бикфордову шнуру. За моей спиной послышались потрясенные вздохи. Кто-то помянул нечистого, Рудольф забормотал молитву. Свет все еще бежал вдаль, но я сам, потрясенный, видел помещение, которое больше всего напоминало станцию метро. Старинную, добротную. Типа "Маяковской", только сюда опускаться поглубже, поглубже, но тот же красочный полукруглый свод, мраморный пол из крупных цветных плит. Только нет по краям канав с рельсами, зато посредине виднеется нечто вроде... Сдерживая сердцебиение, я осторожно продвигался к этой каменной плите, что напоминала больше всего огромный стол. В голове почему-то завертелись строки "Где стол был яств, там гроб стоит...", и чем ближе я подходил, тем больше убеждался, что там в самом деле... гроб. Глава 22 Массивный, из черного гранита, что выглядит богаче и торжественнее мрамора, теплее мореного дуба. Сверху крышка, тоже из камня, во всю длину барельеф в виде меча, по обе стороны буквы или пиктограммы, узор из листьев, крылатых коней, грифонов, змей с распахнутыми пастями, скачущих всадников. Такой же затейливый узор и по стенкам саркофага. По всем четырем. Я остановился перед гробом, за спиной услышал сухой голос Ланзерота: - Рудольф, Асмер! Вон там под стеной амфоры. Проверить! - Кувшины? - переспросил Асмер. - Да. В таких обычно масло. Одного хватит, чтобы сжечь наверху покойников. Тонкий, прерывающийся голос принцессы: - Хоть мне без вас страшно, но надо торопиться. - Сделаем, ваше высочество! Под стенами оказались не только кувшины с маслом. И вином. И зерном. Я шел вдоль стены, где сундуки и скрыни, ларцы и просто окованные медными полосами ящики, все это громоздится в три ряда. Похоже, были и мешки, полотняные или кожаные, но все истлело, а на том месте сейчас только горки золотых монет, драгоценных камней, перстней, колец, золотых брошек... Эти кучки доходили мне до пояса. За спиной изумленное аханье, принцесса растеряла королевское величие, ее пальцы то и дело ныряли в груды драгоценностей, выхватывали то одно, то другое, она даже примеряла к себе, потом, спохватившись, с виноватым смехом клала обратно, но тут же, не вытерпев, хватала что-то другое. Я шел довольно равнодушный, я вообще-то не отличаю драгоценные камни от цветного стекла, даже золото не воспринимаю как нечто ценное, понимаю только рубли или доллары, а за эти рубины ничего не купишь, их надо менять, продавать, а эти промежуточные операции нагоняют тревогу, какой-то средневековый криминал, даже если в центре Москвы. Противоположная стена вся отдана под оружие. Тут и мое сердце забилось учащеннее, надоело перебиваться чем придется, тут я могу выбрать что-то по себе. И хотя рыцарскими доспехами здесь не пахнет, все же тут самые разные кольчуги, иные - с дырками, значит с героев сняли, именные, но мое внимание больше привлекли безымянные, но зато добротные. Сверху сбежали, почти скатились по ступеням запыхавшиеся Рудольф и Асмер. Рудольф спросил с беспокойством: - Здесь все в порядке? А то там почудилось... - Сожгли? - спросил Ланзерот. - Пламя до неба, - заверил Рудольф. - Что там за масло в кувшине? Едва сами успели отпрыгнуть. - Вон Асмер как заяц сигал, а уж верещал... В огромном помещении раздался глубокий вздох удовлетворения. Земля чуть дрогнула, с потолка посыпалась пыль. Мы замерли в страхе, под ногами Прокатился гул и удалился. Затем в полной тишине раздался могучий голос, я снова почти зримо увидел мужчину с черными волосами до плеч, яростным лицом и круглыми орлиными глазами: - Смертные... Жертва воинов, павших в бою с мечами в руках... Для полководца нет желаннее... Это не хныкающие младенцы или вопящие девственницы... Приветствую тебя, мой потомок! Превратности боев лишили тебя оружия, достойного потомка Угаларна! Подойди. Трепет пробежал по всему моему телу. Сзади шумно дышал Рудольф, не с его тушей бегать вверх-вниз по лестнице, рядом с ним беспокойно переступал с ноги на ногу Асмер. Тело мое застыло, но я велел ему двигаться, я ж современный, у нас ожившие мертвецы в каждом фильме, игрушке, на майках и картинах в Доме художника. Крышка гроба приподнялась. Взметнулась пыль, я успел увидеть нечто кувыркающееся, инстинктивно подставил руки. В правую ладонь со смачным чмоканьем впечаталась рукоять кувалды. Нет, молота. Или все же кувалды, я не очень секу разницу между молотом и кувалдой. Рукоять короткая, из потемневшего дерева, отполированного множеством ладоней... или одной, но чувствуется, что этот молот бывал в руках часто, хотя я все еще не представляю, как им драться. Будь рукоять подлиннее, удобно бы крушить железные шлемы и даже латы. За спиной досадливо крякнул Рудольф. Я сам чувствовал себя обманутым. Втайне мечтал о новом необыкновенном мече, пусть не рыцарском, это сейчас рисуем древних с длинными красивыми мечами из супербулата, а на самом деле, как читал по истории, их мечи не длиннее мечей римских легионеров, у моей бабушки нож для разделки рыбы вдвое больше... - Мой подарок! - прогремел голос. - Я с ним прошел всю Мидию, Цению и Агафалк. Пусть .ж с послужит тебе, как послужил мне! - Спасибо, - пробормотал я. - Если еще позволишь выбрать что-нибудь... За спиной прозвучал настойчивый голос Рудольфа: - Дик, кланяйся и благодари. Кланяйся и благодари! Мы там раненого Бернарда одного оставили, не забыл? Про священника он даже не упомянул, святоша. - Понял, - прошептал я, а громко сказал: - Впрочем, нам пора. Еще прорываться, враги окружили весь курган. Голос сказал величественно: - Идите. Прорветесь. Это всего лишь нангулы, они поднимаются из земли по зову очень сильного колдуна. Он там один, с ним еще двое помощников, остальных вы убили... Мы гуськом потянулись из захоронения. На всякий случай я захватил горсть золотых монет, по крайней мере это все-таки понятные деньги, пусть и стоят меньше, чем драгоценные камни. Бернард сидел, опираясь спиной о повозку, лицо бледное, исхудавшее. Рядом с ним священник, бледный, зеленый, в обеих руках фляги с вином. Никто из них не заметил, что у меня на поясе болтается тяжелый молот, простой и неказистый, как будто я спер его в деревенской кузнице. - Воют, - сообщил Бернард мрачно. - Мороз по шкуре... Гады. - Нангулы, - вздохнул Асмер. - Дикие, что с них возьмешь? Бернард насупился. - Кто-кто? - Это такие ожившие мертвяки, - пояснил Асмер так же небрежно. - Да ты не тревожься, они так поднимаются вот уже тысячу лет. - Больше, - бросил Рудольф. Он полез в повозку, слышно было, как грохочет там чем-то тяжелым. Высунул голову, добавил: - Тыщи две, не меньше. Он скрылся снова, а Бернард спросил зло: - Что он мелет? Ланзерот остановился, меня игнорировал, сказал заботливо: - Ты был прав. - Я всегда прав, - сказал Бернард гордо. Потом поинтересовался: - Ты о чем? - Они не могли просочиться через границу такой огромной толпой. - Просочились же, - буркнул Бернард. - Нет, пробрался только один колдун. Но сильный, правда. Он-то и поднял здесь из земли павших... не знаю, простые это мертвецы или какие-то особые, но там внизу... гм... нам сказали, что опасен только колдун. А остальных живых, кого он навербовал здесь за деньги, мы уже вбили в землю по ноздри. А кого не вбили, того сожгли. Бернард взглянул ему в лицо, перевел взгляд на меня, покачал головой, увидев на поясе прицепленный молот. - Ну-ну, ты говоришь так понятно, что тебе бы в прелаты. И там внизу тебе все сообщили и на колдуна пальцем указали. Да еще и рассказали, как переколдунить эту мразь? Ланзерот сказал неожиданно: - Надо двинуться прямо сейчас. - Ты с ума сошел? - Они уверены, что будем отсиживаться до утра. Утром нангулы волей - неволей уйдут под землю, вот тут бы нам и на поиски колдуна. Понятно, что он либо спрячется, либо таких ловушек настроит... А к следующей ночи, если еще доживем, он будет втрое сильнее, а вот мы... Рудольф и Асмер, слушая вполуха, уже запрягали волов. Мы оставили коней - Ланзерот вел нас вниз тихо, скрытно, - но мечи вытащили, только Асмер пока что держал огромный лук, однако рукоять меча колыхалась прямо под ладонью. Я сжимал молот, довольно нелепое оружие, ручка непропорциональна, даже мне видно, а Рудольф и Асмер вовсе надрывают животики. Ланзерот не улыбнулся даже, он презирает молча. В ночи, пусть и подсвеченной лунным светом, багровые костры смотрятся ярко, вызывающе. Далеко внизу ровная цепь идет по кругу, опоясывая курган. Понятно, все расположились прямо у подножия. Мы крались так тихо, что я усомнился в рыцарстве Ланзерота, по моему глубокому убеждению, рыцарь ни за какие пряники не согнет спину, не станет подкрадываться, а только лицом к лицу, грудь в грудь, честным оружием, даже арбалет для рыцаря стыд и позор. Из темноты раздался тихий голос: - Ваша милость, голову даю на отрез, колдун вон там... Я всматривался до рези в глазах. Перед кострами сидели и лежали темные фигуры, некоторые прохаживались между кострами. Ничего зловещего не видно, по крайней мере, отсюда все выглядят просто вооруженными людьми. А мертвецы они или не мертвецы, так для меня всякий, кто умеет говорить и мыслить - уже не мертвец, для признания мною человека живым наличие души не требуется. За моей спиной Асмер положил на траву меч, колчан со стрелами торчит над плечом, я услышал легкий треск сгибаемого лука. Я сделал несколько глубоких быстрых вдохов-выдохов, нагнетая кислород в кровь, задержал дыхание. Первая стрела свистнула почти бесшумно. Дальше я слышал только треск сгибаемого лука, тугие щелчки тетивы. У костров люди падали, как перезревшие груши. Крик раздался, когда не меньше шести фигур распластались, пораженные стрелами. - Наше время! - сказал Ланзерот громко. Рудольф ринулся вниз едва ли не раньше, я замешкался, успел увидеть, как Асмер выстрелил еще дважды и тоже подхватил меч. Я бежал по склону, орал, размахивал нелепым молотом, клялся себе, что влуплю раз, только раз, для пробы, а потом выдерну эту великолепную полосу стали, чья рукоять торчит у меня над левым плечом. Нангулы, застигнутые врасплох, все же слаженно отступили. Начали подхватывать с земли щиты, выстраиваться в боевые порядки. Ланзерот налетел как лев, его громовой голос заглушал звон железа. Рудольф рубил и крушил, как бык, а ревел, как пароходная сирена, разгоняющая лодки туристов. Я увидел распростертые тела, у одного в руке зажат топор, а у другого и вовсе меч - длинный, со странным светящимся лезвием. Были трупы, сраженные стрелами, но я бросился к мертвецу с мечом. Мне бы таблетки от жадности, а то что это за нелепая страсть к мечам: за плечами - великолепный меч, такой только у Галахада, как говорят, а я все надеюсь найти еще круче, еще острее... В ближайшей группке один не выдержал вида такого мародерства, бросился ко мне. Я как раз наклонился и начал выдирать меч, но пальцы мертвеца вцепились в рукоять мертвой, естественно, хваткой. Защитник бежал ко мне, уже вскинул топор. Я, не помня себя, швырнул в него молот, а сам Обеими руками ухватил застывшие пальцы, с силой разогнул... и тут меня так ударило по фалангам правой руки, что я взвыл и выпустил руку с мечом. А на землю бухнулся мой молот. Мертвеца, который бежал на меня, не стало. Еще не веря себе, я подобрал молот другой рукой, неумело швырнул в ту группку, за спинами которой уже появился высокий старик в черной одежде со звездами на плаще. Я держал его взглядом и мысленно умолял молот попасть именно в колдуна, именно в этого гада, что прячется за спинами насильно мобилизованных... Молот понесся, как птурс. Мне даже почудился треск вспарываемого воздуха и частые хлопки, как при взлете испуганного голубя. Страшный удар, звон искореженного металла - грудь ближайшего мертвеца расплескало, а молот развернулся по короткой дуге и так же стремительно ринулся ко мне. Я сжался, инстинктивно растопырил ладонь и попытался поймать. Впечатало отполированной рукоятью, как конь шершавым копытом. Я смотрел неверяще, потом заорал: - Колдуна! Колдуна достань! Размахнулся и швырнул, как гранату, держа взглядом старика. Нангулы мелкими шажками двинулись вперед, у старика между вскинутыми руками заблистала зловещая сиреневая молния. Мертвецы на глазах начали расти, их плечи раздвигались, а руки становились длиннее и толще. Кто-то из нангулов уже выставил копье в мою сторону. Двое выдвинули огромные щиты, закрывая колдуна. Молот с грохотом проломил живую стену, словно я метнул его в картонную декорацию. Раздался страшный крик. Земля дрогнула, а с неба посыпались крупные перья. Справа слышался треск, грохот, звон, крики, рев. Ланзерот и Рудольф ломили и крушили нангулов, вбивали в землю, рассекали на части, топтали, сбивали с ног. Асмер рубился чуть позади, он первым сориентировался, закричал: - Сэр Ланзерот! Ваша милость! Они уже не воюют! Ланзерот двумя могучими ударами поверг еще двух, прежде чем до него дошел смысл слов соратника. Я видел, как даже в лунном свете бледное лицо рыцаря покрылось краской стыда: он-де рубил тех, кто бросил оружие! Нангулы оружия не бросали. Они просто перестали замечать нас. Молча и равнодушно, уже не люди, а в самом деле живые мертвецы застывали неподвижно и тут же медленно погружались в землю, как в воду, но без всплеска, без волн или плавно расходящихся кругов. Сверху послышался задыхающийся голос: - Управились? Лаудетор Езус Кристос... - Лаудетор, - ответил Асмер. - Ты чего на коне? Бернард едва держался в седле, но на бледном лице глаза блестели, как озера. - Ее высочество, - сказал он, - меня подлечили... Как же вы без меня управились? - Еще не поняли, - ответил Асмер. Он обернулся ко мне. - Что у тебя за молот? Ты ж их, как сухие листья! Колдуна, как жабу сапогом... Бернард с высоты седла всматривался в мой неказистый молот. - Неужто, - прошептал он почти благоговейно, - это из тех молотов, что были у древних богов, что не признали Христа и стали демонами? Раньше таких молотов было немало, но мастера вымерли, а молоты переходили из рук в руки, пока не затерялись. Кто ж знал, что в этой гробнице! Я бы сам полез хотя бы на четвереньках. - Ему подарили, - вступился Асмер. - А ты рылом не вышел, понял? Тебе разве что по шее бы... надарили! - Гм... Дику же отвалили? Но молот, молот... Раньше, когда верили в их существование, короли отправляли целые войска на поиски. Последним посылал своего сына с тысячей воинов и тремя могучими колдунами король Аталарган, властелин земель Долины Скачущего Кота. Сейчас там королевство Кельтулла. - Нашли? - Только свою смерть. Во всяком случае, никто не вернулся. Просто не вернулись, и все. Больше о них не слыхали. Я пробормотал: - Надеюсь, они искали не в этом кургане. А что за старые мастера? - Как-нибудь расскажу, - пообещал Бернард. - А сейчас надо убираться отсюда поскорее. Снова, я хватался за колеса, на этот раз не подталкивал повозку, а удерживал, чтобы не понеслась и не покалечила волов: спускались напрямую, время дорого. Священник уже пришел в себя, вдвоем с принцессой затянули раны Бернарда. Бернарда мучил голод, он даже в седле вытаскивал из мешка и ел хлеб, сыр, холодное мясо. Когда потащились по равнине, я кое-как взобрался на своего коня, - только бы не проговориться, как он мне достался, - ноги дрожали, а спина ныла, будто повозку нес на спине. Глаза Бернарда с жадной цепкостью прошлись по молоту у меня на поясе. - Ага, - сказал он, - я ж обещал! Когда-то меня проткнули копьем почти насквозь, я с полгода отлеживался в Гинтском монастыре. Там у них большая библиотека. Конечно, все Жития святых, Писания, Апокрифы и разное всякое, но туда стащили и все старые фолианты, что не сожгли в первые же годы. Правда, таких осталось мало, если честно. Вот и читал то хроники древних королей, то истории войн, то жития, да не святых, тогда главными были полководцы и потря - сатели земель и народов. Так вот в самые давние времена воевали здесь вообще не люди, а всякие там демоны. Тогда они, я ж говорил, были богами, а теперь, не признав Христа, превратились в демонов... так вот эти демоны дрались и между собой, и с гномами, и с эльфами, гоняли троллей и кобольдов, людишек разных. Правда, тогдашние люди нам не впору, на равных дрались с богами. Ну, тогда и боги были помельче, и люди покрепче. Их так и звали полубогами, а иные так и вовсе... Вон Унтапиштим, как сказано в летописях, на три четверти бог, на четвертушку - человек... Словом, войны были нешуточные. А раз воины не в пример нынешним, то и оружие было... гм... иное. Читывал я про лук, что пробивает сорок доспехов, поставленных в ряд, про топор, что делает хозяина неуязвимым, пока тот не выронит его из рук, про боевого коня, что за сутки может проскакать от Края Мира до другого Края, про всякие амулеты, кольца, серьги, браслеты... - А молот? - спросил я. - Что насчет этого молота? Бернард развел руками. - Насчет молота не знаю. Слышал только, что были. Ты лучше не виси его на поясе, не виси! Упражняйся. Хоть и непростой молот, а у дурня в руках только беды наделает, а не пользы. Я отъехал в сторонку, глаза высматривали цель. Ага, вон массивный валун у дороги. Похож на придорожный камень, но не видно ни рун, ни знаков, ни стрелки с надписью: "...а прямо поедешь - об этот камень навернешься". Рукоять молота охотно скользнула в ладонь и устроилась уютно в пальцах. Я метнул, воздух протестующе затрещал. Я ждал звонкий удар, в лучшем случае массивный валун даст трещину, раз это не простой молот, а молот древних богов. Страшный треск, будто лопнула каменная гора. Острые осколки камня пропороли воздух со свистом взорвавшейся авиабомбы. На месте валуна возникло серое облачко каменной пыли и крошки, что быстро осели поверх торчащих из земли блестящих каменных лезвий, похожих на зубы подземного зверя. Кони испуганно ржали. Бернард выругался, но в его громовом рыке было больше восторга, чем ярости: - Ты что, совсем дурак? Отъедь подальше! Асмер едва удержал прыгающего под ним коня. Тот трясся и прижимал уши. Асмер выкрикнул: - Ну, Дик! Ну я даже и не знаю! Я сам дрожал, как три коня Асмера, ладони вспотели, пальцы едва держали чудесный молот. Послушно отъехал в сторону, долго не решался повторить попытку, но ведь без учения любая техника мертва, и я начал бросать, сперва робко, а потом наглее и наглее во все встречные коряги, пни, камни, деревья. Конь быстро перестал вздрагивать, а потом вообще не обращал внимания на летящий в его сторону тяжелый молот. Сперва мне казалось, что молот летит не дальше, чем могу робросить, а кидала из меня неважный, потом заметил, что больше зависит от настроения. Конечно, как бы ни разозлился, не доброшу до вон того хребта, но если брошу с воодушевлением, скажем так, то понесется, как реактивный снаряд, сокрушит, разнесет и по красивой дуге вернется. Только не боись подставить уже здорово побитую ладонь. Я пробовал не ловить, молот шлепался у ног. Сперва я ощутил облегчение, но Рудольф, который увидел такую хитрость первым, скривился, я сразу упал в его глазах на уровень даже не простолюдина, а жены простолюдина, если не его престарелой тещи. Пришлось стоически задерживать дыхание, с красивой смайлой на лице подставлял ладонь, уже вспухшую, как у нерадивого бурсака, хватал и мужественно смотрел вдаль орлиным взором, как подобает мужчине. Высматривал новую цель, значитца. Ланзерот все видел, морщился, но помалкивал. Бернард, чтобы как-то сгладить впечатление, сказал: - В стране Ланзерота молот вообще не оружие. - Все на свете, - заметил я осторожно, - оружие. - Гм... Ну, там нет отрядов, где на вооружении молоты. Топоры - да, двенадцать видов, а вот молотов - ни одного. Как вот, скажем, в королевстве Бур - гелия запрещены арбалеты и луки как нечестивые виды оружия. - Церковь добилась? - спросил я. - Откуда знаешь? - удивился Бернард. - Да так, - ответил я туманно, - слухи... Как помню, церковь не раз декретами запрещала арбалеты и луки, а потом - порох, пушки, пулеметы... Последнее, что она запрещала и проклинала, - атомные бомбы. Но про крылатые ракеты уже ни слова - выдохлась. Непротивление злу - прекрасно, но бог богом, а жисть есть жисть. Полдня ехали без приключений, потом Ланзерот остановился, подал условный знак. Рудольф и Бернард тут же взяли в руки топоры и пустили коней вправо и влево от дороги. Я хотел последовать за Бернардом, но из повозки высунулась принцесса. Глаза ее были встревоженные. - Дик, - позвала она. - Дик! Держись поближе. - Но там опасность... - Патер чувствует приближение Зла! - Он его во всем чувствует, - ответил я, но конь мой, повинуясь непроизвольному содроганию моих мышц, пошел боком к повозке. Принцесса уже скрылась, я ехал рядом, прислушиваясь, надеясь уловить запах ее волос, аромат ее кожи или хотя бы дыхание. Когда повозку тряхнуло, слабо громыхнуло, будто столкнулись скалы. Послышался сердитый голос священника, тут же он забормотал молитву, поспешно раскаиваясь в грубом слове, гневе, давая новые обеты смирения. Далеко впереди вроде бы послышались слабые крики. Я насторожился, привстал в стременах. Там, за клочьями неопрятного тумана, взметнулась желтая пыль, взлетели испуганные птицы. Как будто бы донеслись слабые удары металла о металл... - Дик! Это отчаянно кричала принцесса. Я вздрогнул, справа шагах в десяти прямо из травы поднялись крупные, разрисованные цветной глиной люди. Моя рука шлепнула по рукояти молота - так пьяный ганфайтер бьет по кобуре. Молот вырвался из ладони, как воробей, часто-часто хлопая по воздуху невидимыми крыльями, но ударил, как противотанковый снаряд, вернулся, я метнул в другого, третьего, а четвертого уже встретил грудь на грудь. Его кривой меч со звоном ударил о мой щит, в ответ я шпажно ткнул мечом в голый живот. Человек отчаянно вскрикнул, я тут же выдернул лезвие и послал коня на другую сторону повозки. У колес лежали двое, пораженные стрелами, пузырились широкие лужи слизи, а еще двое вытащили принцессу, один перебросил ее через луку седла, яростно пришпорил коня. Легкая степная лошадка уходила на немыслимой для наших могучих коней скорости, всадник пригнулся, прижимая принцессу и уменьшая сопротивление ветру. Молот разнес ему затылок, как если бы кто палкой ударил по гнезду с куриными яйцами. Принцесса вскрикнула, однако сумела перехватить повод, замедлила бешеный бег, я догнал, вместе столкнули с седла убитого, но тот зацепился ногой в стремени и поволокся следом. Я едва не плакал от любви и жалости к принцессе, настолько она была прекрасна в своем божественном испуге, бледная и решительная, на волосах, плечах и руках отвратительная грязь из разбитой вдрызг головы разбойника, но глаза горят решимостью, руки дрожат от ужаса, но делает все, что нужно, ибо на то мы и люди, чтобы делать то, что нужно, а не то, что хочется... Галопом вернулись к повозке, а с другой стороны также галопом мчались Ланзерот, Бернард и Рудольф. За ними вихляющей рысью торопился Асмер, он пошатывался в седле. Из повозки высунулся священник, в руках арбалет со взведенной тетивой. Волосы дико всклокочены, в глазах ужас, стыд. Завидев всех нас, он отшвырнул арбалет, упал на колени перед ближайшим разбойником, забормотал молитву. Ланзерот, увидев принцессу, вздохнул с великим облегчением. Бернард сказал виновато: - Впереди в самом деле была засада. Но, выходит рассчитали правильно. Засадой просто отвлекали. Рудольф бросил зло: - И ворон, похоже, пугали сами. Дик, ты молодец. - Их было немного, - ответил я, как положено отвечать герою, и покосился на принцессу. Но она, видимо, уже считала меня героем, потому лишь торопливо срывала верхушки трав и брезгливо счищала с себя грязь. - Но заметили, что нападают все чаще? Глава 23 Но участились не только нападения в пути, как я заметил. Все чаще я чувствовал пристальное внимание чего-то незримого. Нет, при всем неверии в астрологию и прочую хреномантию, я сталкивался с необъяснимым и раньше. Начинает вдруг вертеться в голове песенка, да так назойливо, а через некоторое время приятель рядом начинает напевать ее вслух. Если это не магия, то не магия и это вот прощупывание меня на расстоянии, не магия мои полеты во сне, когда я могу подраться с такими же... летунами. Даже мой летающий молот - не магия, ведь с ним все понятно и предсказуемо. Даже понятнее, чем, скажем, с электричеством, которое непонятно абсолютно всем, даже самым ученым академикам. Однако это незримое внимание бывало иногда просто отвратительным. Словно кто-то огромный, водя окуляром микроскопа по капельке воды, вдруг из мириадов амеб выбирал именно меня, всматривался, а его мощь сверхсущества действовала очень сильно, чтобы не сказать больше. Пытаясь стряхнуть ощущение чужого присутствия, я начинал думать о принцессе, о ней думать всегда приятно, и в этих случаях я чувствовал, как это нечто огромное в разочаровании убирает от меня всесильные щупальца. С юга пришли черные, тяжелые, как горные цепи, тучи, давящие и угнетающие. Дышать стало труднее, даже мой простой кожаный панцирь тяготил плечи. Желание пустить коня вскачь сменилось на стремление найти нору и забиться поглубже. В тучах грозно потрескивало, словно лопался камень, грохот катился по долине, сшибая углы и превращаясь в обкатанный рокот, все еще грозный, но не такой свирепый. На краях черной тучи страшновато забелела пена, словно на узде загнанного коня. Я часто посматривал наверх, там кривлялись злобно и корчили гримасы жуткие рожи. Помню, в глубоком детстве я еще видел в облаках скачущих коней, бегущих слонов, снеговиков, паруса кораблей Магеллана, сказочные замки, но уже давно вижу только облака, просто облака. Да и какие облака над Москвой, так, грязные серые тучи, лохматые и загаженные промышленными газами. Но сейчас в самом деле вон там проплывает замок, настоящий замок из белейшего мрамора. Буквально утопает в защитных укреплениях, солнце искрится на вершинке вала, вот края подъемного моста... Но я чувствую, как оттуда некто наблюдает за мной неотрывно и злобно. Островки леса попадались реже. Если север весь в непроходимых лесах, дремучих и болотистых, то сейчас колеса нашей повозки оставляли след в безлесных долинах, в равнинной степи. Но зато, когда встречался лес, деревья были вдвое, если не втрое выше северных да и в толщину больше почти впятеро... Останавливались всегда в лесу. Во-первых, хорошее укрытие, во-вторых, такие леса нарастают не на пустом месте: там обычно родник, а то и начало хорошего ручья, что может уйти в песок всего через пару сотен шагов. Мы направились к такой роще. Ланзерот указал направление, где наверняка вода, там вершинки деревьев зеленее, Асмер держал перед собой двух подстреленных по дороге косуль. Деревья затрещали. Мне показалось, что в глубине леса работает бригада лесорубов: одно дерево с треском повалилось в сторону, другое, третье... И лишь когда упало четвертое, я с ужасом сообразил, что никакие стахановцы не пилят лес с такой скоростью и что кто-то двигается через вековой лес, раздвигая и ломая деревья, как я шел бы через камыши! - К бою! - прокричал Ланзерот. Он первым понял, что кто бы ни шел, от такого бегством не спастись, рука его с жутким лязгом выдернула меч. Одно движение головой, и забрало с металлическим лязгом закрыло ему лицо. - Асмер, копье! И - уводи повозку! Кнут засвистел, на воловьи спины плеть обрушивалась с пистолетными хлопками. Волы понесли, Асмер не стал рвать рубаху и кричать, что он воин и потому примет бой вместе со всеми, на ходу что-то крикнул в повозку, оттуда руки принцессы и священника выбросили длинное рыцарское копье. Ближайшие к опушке деревья еще не рухнули, а мы увидели огромную лохматую голову, что мелькнула на уровне вершин. Кровь застыла у меня в жилах. В следующий миг дерево вздрогнуло, переломилось посредине. Из пролома шагнул человек, который показался приземистым - настолько был широк, хотя головой достигал вершин дерева. Лохматая нечесаная голова размером с нашу повозку, грязная борода до пояса, мохнатое, как у зверя, обнаженное тело, только от пояса и ниже в подобии шортов из толстых турьих кож, босые ступни... В правой руке он держал дубину, ею и крушил деревья, хотя мог бы ломать их голыми руками, как хворостины. Ланзерот, уже с копьем в руке, горячил коня. Острие колебалось, я видел, что рыцарь мучительно выбирает, куда нанести сокрушающий удар, когда вся мощь тяжелого коня и панцирного рыцаря сливается в одно. Но здесь до сердца не достать, даже до живота. Разве что в колено. Рудольф и Бернард с топорами в руках встали по обеим сторонам рыцаря. Кони вздрагивали, звериный запах великана достиг ноздрей. Я тоже услышал, по коже побежали пупырышки. Только от этого запаха можно схватить инфаркт, в нем вся мощь зверя, ярость, жестокость, мощь, против которой бороться просто немыслимо. Дрожа, я все же заставил себя приблизиться к воинам. Молот, казалось, заерзал в ладони от сильнейшего возбуждения. - Вывози, - прошептал я. - Только на тебя надежда. Инане мы пропали! Размахнулся, швырнул изо всей силы, сжался, молил всеми фибрами ударить как можно сильнее, как можно сильнее... Великан содрогнулся, как если бы в огромное высокое дерево с силой грянул скатившийся с горы валун. Дубину не выронил, но остановился, левой рукой ухватился за левую сторону груди, куда ударил молот. Я подставил ладонь, шлепок, стало горячо, я размахнулся снова и крикнул: - В лоб! В лоб мордоворота! Молот из моей руки вырвался, как управляемый снаряд. На этот раз все услышали глухой удар, треск. Великан содрогнулся снова, пальцы разжались, дубина выскользнула. Колени начали подгибаться. Дубина ударилась о землю так, что под ногами послышался гул, а затем рухнул и великан. Земля дрогнула, качнулась, деревья испуганно затряслись, как трава под ветром. Я растопырил пальцы, рукоять смачно шлепнула по мозолям, я метнул снова. Так сказать, контрольный выстрел. Молот ударил вяло, я поймал его на лету и, не вешая на пояс, осторожно пустил коня к поверженному гиганту. Даже лежа, он был почти в мой рост на коне. Молот, как видно, угодил в середину груди, проломил, смял кости, как пластилин. Позвоночник, скорее всего, тю-тю, раздроблен в муку. Торчат обломки ребер, а густые алые ручьи текут широко. Под великаном уже широкая лужа, а будет озеро. Он смотрел с бессильной яростью, крошечный мозг еще жил, но сердце уже перемешалось в жидкую массу с обломками костей не крупнее его зубов. Толстый, как скальная плита, лоб был расколот. Вмятина такая, словно в стену бункера угодила крылатая ракета. Кровь хлещет ручьями, заливает глазную впадину и стекает на землю. Ланзерот оглянулся, в прорезь шлема я видел вспыхнувшие яростью глаза. У рыцаря был такой вид, что сейчас ринется и проткнет меня копьем. Бернард ухватил его за руку, что-то сказал, а мне крикнул: - Дик! Твой молот... твой молот... А Рудольф заорал ликующе: - Дик! Да если даже это нечестивый молот, но... лишь бы довезти мощи! А там освятим! Хренушки, подумал я. А если превратится в обычный молот? Нет уж, пусть лучше останется колдовским... В небесах как будто прозвучал смешок. Я быстро вскинул голову. Облака превратились в темные рваные тучи. Их несло пугающе быстро, а в самой середине синего неба туча сворачивалась в странном водовороте. Она уже стала похожей на спиральную галактику, только эта туча вращалась все быстрее и быстрее. Снова я ощутил на себе чужое внимание, будто меня рассматривали в капле воды через мощный окуляр. Повозка неслась с невиданной прытью, потом замедлила ход, остановилась. Показалась принцесса, взобралась на свою лошадку. Асмер что-то кричал ей, но она развернулась в нашу сторону и погнала галопом. Бернард проехался вдоль туловища великана. В глазах нашего силача было изумление, он все крутил головой, пожимал плечами и чесал в затылке. - Какая жалость, - сказал он наконец, - что нельзя взять с собой хотя бы голову! Я бы повесил ее на стену... ну, у Рудольфа. У меня тесно. И ходил бы к нему смотреть. - А мне жить на улице? - спросил Рудольф. Принцесса закричала издали: - Вы... как-то сумели? Хвала господу! Я уже думала... Ланзерот нахмурился, сказал быстро: - Все, уходим. Погоня настигает. Мы не знаем, сколько еще продержится Зорр. Дай бог, чтобы мы успели... Уходим! Голос рыцаря стал жестким, неприятным. Все послушно повернули коней в сторону повозки. Ланзерот понесся впереди. Когда порядок движения восстановился, Бернард подъехал ближе, сказал негромко: - Дик, я даже не думал... не мог себе представить, что твой молот может завалить такого зверя! - Откуда мы знаем, - сказал я досадливо. Он удивился: - Что? - Что это зверь, - сказал я с досадой. - Может быть, он шел из леса на рыбалку! А мы напали. Сами звери. Я заметил, что полог повозки чуть приоткрылся, оттуда на меня смотрит, как на говорящую рыбу, принцесса. В глазах недоумение, хорошенький ротик приоткрылся. Бернард хмыкнул, Рудольф заржал, как конь. Принцесса в беспомощности обернулась назад, в темноту повозки. - А что вы скажете, - услышал я ее голос, - отец Совнарол? Я подъехал вплотную, принцесса отпустила полог, но я услышал в повозке визгливый голос священника: - Все, что не есть создание божье, - его враги! Господь наш создал зверей, гадов и птиц, но не великанов! Великаны - от блуда ангелов Марута и Харута с дочерьми человеческими, так в Святом писании. Так что истреблять их всех - дело богоугодное! Бернард посмотрел в мою сторону, поинтересовался: - Отец Совнарод, а что говорит Святое писание, если богоугодное дело творится нечистым орудием? Ведь молот демонов... гм... не наш, не наш! А мы - истинные сыны церкви! Я, к примеру, уходя в поход, прошу благословения не только себе, но и своему оружию. Тишина настала неприятная. Полог откинулся, священник выглянул рассерженный, бледный, щурился от яркого света, а на меня посмотрел с явной неприязнью. Бернард крякнул, сконфузился, умолк. Священник сказал со злостью: - Да, этот молот - нечистое орудие. И руки, что его держат, нечисты! Но не нам дано угадывать замыслы создателя. Я же смиренный слуга церкви. Если доберемся до Зорра, то этот человек предстанет перед судом святой инквизиции! И наши мудрые и непогрешимые отцы решат как его судьбу, так и судьбу этого... этого орудия. Меня пробрал озноб, все мы хорошо знаем из школьных учебников, что такое инквизиция. Так что еще на подходе к Зорру хорошо бы удрать в те королевства, в которых, как сказал странный проповедник, живут умом. Или сразу же по прибытии в Зорр, пока не попал в бархатные руки инквизиции, что предпочитает наказывать без пролития крови, то бишь на костре... Горы придвигались все ближе и ближе. А пока мы проехали еще три города, преданных огню. Последний еще дымился, воздух наполнял отвратительно сладкий запах разлагающейся человеческой плоти. Разжиревшие вороны уже не взлетали на ветки, разве что на черные остовы печей. Пепел покрыл черную землю и обуглившиеся кости. Но, к удивлению, следующий город оказался цел. Даже деревни вокруг него уцелели. Когда мы выехали на дорогу, увидели подводы, людей, как конных, так и пеших. Гнали скот, брели паломники. Среди простого люда виднелись и знатные, кто верхом, кто в телегах, вместе с семьями и слугами, Подгадав под праздник, купцы и простые селяне беспечно, не замечая полыхающей рядом войны, везли в город мясо забитых зверей, рыбу, мешки соли, зерна, связки свежевыделанных кож, пеньку, бочонки меда, желтые массивные круги воска. Из городских ворот такие же телеги везли уже повеселевших хозяев на кипах сукна, дорогой медной посуды, разной скобяной утвари. Город стоял на большом холме, что уже не холм, а так, малая возвышенность, чтобы река не залила, когда выйдет из берегов. Крепкая городская стена сжимает город, как тугой пояс затягивает живот уже немолодого бывалого воина, а по эту сторону город опоясали сады, где баронский, почти не отличался от роскошных и ухоженных садов богатых горожан, торговцев, знатных людей и просто любителей яблок и груш. Я любовался огромным городом, богатым и растущим, здесь половина домов уже из камня, а которые из простых бревен - все равно поражают взор высотой стен, яркими крышами, широкими окнами с дубовыми ставнями. И все же сердце стиснуло, когда вспомнил, через какие города только что проехал. А еще не война, напомнил себе. Так, набеги мелких отрядиков, что ползком перебрались через границы и здесь отыскали сторонников. - Мимо, - напомнил Ланзерот строго, - мимо. Бернард, суровый и каменнолицый, прогудел невозмутимо: - До Зорра рукой подать! Снова ночевка в ближайшем лесу, на огромной поляне, чтобы никто не смог подобраться, прячась за толстыми деревьями. Стыдно сказать, но сколько я ни всматривался в звездное небо, не находил в нем никаких отличий от того, московского. Не находил, потому что и там, в Москве, не поднимал глаз к звездам. А небо видел только краем глаза, боковым зрением. Хоть дневное, хоть ночное. Оно не несет никакой сиюминутно меняющейся информации, потому воспринимается как незаполненное пространство. Даже меньше, чем огромный щит с надписью: "Здесь могла бы быть ваша реклама!" Но с каждым днем я посматривал в звездное небо все чаще. Среди всех звездочек одна все же выделяется, красноватая, с тем оттенком, какой бывает у догорающего угля, покрытого серой золой пепла. Достаточно слабого дуновения ветерка, чтобы легчайший налет пепла смахнуло, а багровый жар запылал во всей зловещей красе. Марс, подумал я. Где-то читал, что планета Марс выглядит с Земли красноватой звездочкой. Потому ее и называют планетой войны, планетой пролитой крови, пожаров. И все-таки на душе скребло. Эта красноватая звездочка выделяется на ночном небе уж чересчур. Хоть я из тех свиней, что на небо смотрят только тогда, когда их поворачивают на вертеле, но все же заметил бы этот зловещий блеск, заметил бы... Бернард спросил подозрительно: - Что там? Летучие мыши? - Звезды, - сказал я. Он зевнул, протянул со скукой: - Ну, звезды... Это пусть маги ломают головы. Нам звезды ни к чему. - Ни к чему, - согласился я. - Что это за звезда? Он проследил за моей рукой, буркнул зло: - Маркус. Звезда войны. Говорят, оттуда раз в тысячу лет нисходит зло. По всей земле тогда наводнения, землю трясет, а вулканы так и вовсе грохочут и полыхают, как факелы. Священники устраивают крестные ходы, язычники приносят в жертву девственниц. Я слышал, однажды в жерло вулкана, погубившего город, сбросили тысячу молодых красивых девственниц проклятые язычники! В конце концов все успокаивается, затихает, земля зализывает раны. Чужаки улетают к себе, увозя пленных. Я спросил с сильно бьющимся сердцем: - Чужаки? Улетают? - Да, - ответил он нехотя. Суровое лицо перекривилось от неудовольствия. - Когда звезда подходит совсем близко, оттуда спускаются чужаки в летающих кораблях. Они рыщут по нашим землям, жгут наши города и села, хватают пленных. Я не знаю, почему не могут остаться И жить здесь королями! И не знаю, сколько властвуют, пока звезда не позовет их обратно. Но знаю, что эта звезда приближается снова, я умею считать годы и столетия. И знаю, что снова будут наводнения, проснутся дремавшие тысячу лет вулканы. - И снова прилетят чужаки, - закончил я. - Да, - ответил он нехотя. - Если они прилетали много раз, то почему не прилетят сейчас? Я перевернулся на спину. Красная звезда, казалось, выросла в размерах даже за время нашего разговора. Красный цвет, словно планета уже полыхает в огне пожаров, ибо раскалилась от трения в атмосфере, едва уловимый оранжевый цвет, уже зловещий, ибо это цвет более высокой температуры. Багровые блики подсвечивали лицо Рудольфа снизу, оно выглядело мрачным и жестоким. Повозка то появлялась, то исчезала, а когда Рудольф подбросил новую охапку, ее осветило от колес до верха. Бернард вынырнул из темноты, от него пахло хвоей и горьковатым соком, прогудел: - Кости трещат... Староват что-то я целый день скакать, ночью еще и сторожить. Асмер поднялся. - Я посторожу. Бернард покачал головой. - Нет, очередь Рудольфа. Рудольф чуть вздрогнул и опустил голову. Мне показалось, что он сейчас откажется, но на него смотрели все, и Рудольф поднялся, как-то странно посмотрел на полную луну. Плечи его повисли, он взял оружие и ушел в темноту. Я вспомнил, что в последние дни Рудольф, проявляя бешеную активность днем, старательно избегал уходить в ночную стражу. Однажды я встретился с ним в сумерках, холодок прошел по всему моему телу. В черепе блеснула дикая мысль, настолько невероятная, что я тут же отбросил и забыл, благо есть о чем думать, но сейчас я снова ощутил прежнее беспокойство... Ненадолго приходил священник, благословил костер и снова ушел, но принцесса пришла ему на смену и осталась сидеть перед огнем, задумчивая и печальная. Огонь высвечивал ее лицо быстрыми бликами, но глаза оставались в тени. Ланзерот даже сейчас, смертельно усталый, сидел с ровной спиной и гордо раздвинутыми плечами. Грудь выпячена, лицо надменное, нижняя челюсть выдвинута вперед. Под глазами темные круги, черты лица заострились. Я вдруг подумал, что ему не меньше нас хочется сгорбиться, распустить брюхо, схватить кусок недожаренного мяса и торопливо жрать, пачкаясь соком и громко чавкая, как Рудольф или Асмер, но он все время помнит о своем благородном происхождении. Его серые глаза пару раз чуть сдвинулись в Орбитах в мою сторону, я напомнил себе, что хоть горблюсь и достаточно, но хорошо бы еще и причавкивать или плямкать, дабы не заподозрили в скрываемости благородного происхождения. Бернард негромко рассказывал о Зорре, обычаях, о самом высоком и просторном соборе, даже в огромном и богатом Морданте вдвое меньше, о подвигах славных и доблестных рыцарей, известных верностью дамам сердца и отвагой в сражениях. Я не решался даже с предельной деликатностью расспрашивать принцессу о жизни в Пограничных землях, она и раньше говорила об этом очень неохотно, а больше интересовалась моей жизнью. Я понимал, что как бы ни хитрил и ни рассказывал про подмосковный лес, все равно для нее это будет как волшебная сказка о скучной однообразной жизни, где мы свободно бродим по лесу, собираем ягоды, все без охраны, и даже ночью можно выходить в лес и жечь костры для шашлыков. Асмер и Ланзерот даже у костра, отдыхая, чинили кольчуги, штопали кафтаны. Потом Асмер ушел точить меч, но и он, несмотря на залегшего где-то в ночи Рудольфа, оставался комком нервов. С дерева неожиданно перепрыгнула на другое дерево белка, и тут же два острых ножа пронзили ее в полете раньше, чем Ланзерот и Асмер поняли, что за рыжее пятно мелькнуло над их головами. - Враг сильно потряс Зорр, - объяснял мне Бернард устало, - но мы почти научились воевать и .давать отпор... Его мощь, правда, растет, но и наша, как видишь! К ним подходят их Черные силы, к нам... вот сейчас везем святые мощи. Так что на время наступило былое равновесие. Мы даже начали теснить врага! Он скрипнул в ярости зубами, умолк. Я спросил тихо: - А что... случилось что-то? - Мордант! Слово прозвенело, как будто в воздухе столкнулись два клинка. И хотя явно Бернард хотел, чтобы прозвучало как удар тяжелого по шлему, но я отчетливо увидел эти два отточенных стальных лезвия. И не знал, какое из них принадлежит Морданту. Я спросил торопливо: - И что? - Они снюхались с той самой нечистью, с которой воевали их отцы. И даже допустили ее в свои пределы. Говорят, за плечами Руперта, это их нынешний король, всегда видна черная тень, что двигается сама по себе. И с каждым дней она все растет. - Предатель, - вырвалось у принцессы. - Подлый предатель! Мерзавец! - Увы, этих предателей все больше, - сказал Бернард с ненавистью. - Слишком уж много обещает Тьма. А всем бы получить больше меньшими силами. И не каждый устоит. Я спросил осторожно: - Но разве сделки с Тьмой не запрещены... законом, церковью, моралью наконец? Бернард взглянул сочувствующе, но лицо стало совсем злым и несчастным одновременно. - Знаешь ли, - сказал он с сомнением, - вопрос уж очень сложный. Я изумился: - Сотрудничество с нечистью? - Ну да. Даже то, что есть нечисть. Вон для священника даже мы с тобой - нечисть почти что, ибо не молимся десять раз в день, не обвешались крестами, а вместо Священного писания у нас в руках - мечи. А для другого, скажем для Морданта, даже гномы и эльфы, да что там гномы, он даже троллей нечистью не считает! И не только он. Понимаешь, в церкви тоже разнотолки. Одни зовут к реформам, другие - напротив, к истокам, а третьи упорно стоят на том, что есть сегодня. Мордант, переходя из одной ветви церкви в другую, тащил за собой и весь народ. Короли вели дела очень хитро, страна богатела, а при таком раскладе правителям народ прощает все. Мордант втихомолку заключил с нечистью какие - то соглашения, продает им что-то из города, взамен получает... Он умолк. Я вспомнил рыцарей, что выезжали ночью на какую-то тайную встречу, озабоченного Трис-тема, спросил жадно: . - Что? - Да всякое говорят. Золото и серебро, понятно, но это само собой. Тролли и всякие там кобольды серебра не боятся, вот и копают, но Мордант на то и Мордант, чтобы на одном серебре и золоте не остановиться. Кобольды для него таскают из подземных пещер всякое разное, ну, вещи из древних захоронений, из похороненных городов, из залитых лавой башен, стертых с лица земли замков... от которых остались только подземелья с сокровищницами, библиотеками, колдовскими тайниками. Сердце мое забилось учащенно. Подземелья с сокровищницами, библиотеки, колдовские тайники - не здесь ли зарыта тайна, как я сюда попал? И способ, как выбраться обратно? Нет, в Морданте мне побывать надо будет обязательно. Возможно, там инквизиция не так сильна. Да, если там торгуют с так называемой нечистью, то инквизиция там вовсе уже не инквизиция. Ланзерот ушел в сторонку, чтобы не мешать. Оттуда послышались удары молотка: рыцарю в последней схватке снова помяли доспехи топором или боевым молотом, который он не признает оружием. Я слушал внимательно, Бернард рассказывал хорошо, умело, даже принцесса заслушалась, хотя явно все это знала раньше. Послышался быстро нарастающий шорох. Я едва успел повернуть голову, как из черноты на высоте моей головы со скоростью брошенного камня вылетел огромный зверь. Он летел по воздуху прямо на принцессу. Пасть распахнута, острые, как ножи, зубы блестят, в желтых глазах безумная ярость и жажда крови. Бернард неуловимо быстро сдвинулся в его сторону. Огромный волк обрушился на подставленный щит. Бернард присел под тяжестью зверя, шея и лицо налились кровью. Тут же Бернард распрямился, волк отлетел, как отброшенная щепка. Раздался жуткий вой, волк покатился по земле. За ним оставалась широкая красная полоса. Я перевел взгляд на меч Бернарда - тот по самую рукоять был в крови. Тяжелые капли срывались с лезвия, на земле подпрыгивали фонтанчики пыли. - Я иду! - донесся издали крик Ланзерота. Слышно было, как с сухим треском разлетаются заготовленные там поленья. Ланзерот с обнаженным мечом в руке добежал в момент, когда волк прыгнул снова. Жуткая рана на боку уже не кровоточила. Раны на оборотнях, вспомнил я, под полной луной заживают в мгновение ока. Бернард снова приготовился принять волка на щит, но тот рыскал перед ним, забегал справа и слева, рычал, пугал оскаленной пастью. Я набежал сзади, волк молниеносно оглянулся, но меч Ланзерота уже стремительно падал на спину. Волк судорожно метнулся в сторону, острое лезвие рассекло бок. Я успел увидеть белые, как зубы, концы перерубленных ребер. Из широкой раны хлынула кровь. - О, Святое причастие! - вскричал Бернард. - Если это оборотень, то все наше оружие бессильно! Нужны церковные реликвии, ну, череп Петра или Павла, на худой конец - гвоздь из Креста господня... Я крикнул: - Где наш священник? Бернард огрызнулся: - Кричи, к утру явится... Он оборвал себя на полуслове, волк метнулся прямо на него, так казалось, но в полете сумел изменить направление и обрушился на Ланзерота. Тот упал, прикрывшись щитом, а Бернард, спасая рыцаря, обрушил на спину оборотня меч, рассек левую ляжку. Я торопливо бросился за молотом, зря оставил на седле. С криком примчался священник, на ходу заголосил молитву, руки взлетали, как у поп-певца на сцене: - Лаудетор Езус Кристос... Оборотень зарычал злобно, красные глаза обратились на священника. Я видел горящие неистовой злобой глаза, распахнутую пасть с острейшими зубами, но какая-то сила все еще мешала оборотню броситься сломя голову. Он преодолевал некое сопротивление, ломился к читающему молитву, как через ураганный встречный ветер, даже припал к земле, но подползал все ближе... Бернард и Ланзерот с яростными криками набежали с двух сторон. Волк закричал почти человеческим голосом, два лезвия рассекли ему бока и раскроили голову. Я успел увидеть залитую кровью морду, где жутко и страшно блеснули два желтых глаза, похожих на два озера расплавленного золота. Полуослепший, оборотень упал, откатился, а потом каким-то чудом пополз прочь. Бернард бросился с поднятым мечом вдогонку. Я неожиданно для себя закричал: - Не надо! Бернард остановился. Я увидел гнев на обращенном ко мне лице. В глазах полыхала ярость. - Что? - Не надо! - крикнул я. - Он же... Я хотел сказать и не мог выговорить, что это же человек, а не волк, но такие глупые и кощунственные слова застряли в горле. Неожиданно сказал Асмер: - Брось, Бернард. Сейчас не убьешь. Всяк знает, что надо либо осиновый кол, либо серебряное копье. А где их взять? А Ланзерот бросил брезгливо: - Осиновый вытесать легко, но что толку? Это против вампиров только! А против оборотней - мощи святых да святая вода из Иордана, где Иисус купался. Бернард с сожалением поглядел вслед уползающему волку. Тот уже поднялся и неуклюже скакал на трех лапах. Вскоре прыжки стали увереннее, он побежал на всех четырех и скрылся в высокой траве. Я вскинул голову. Звездное небо было наполовину закрыто рваными тучами. А с севера наползала темная масса облаков. Огромная полная луна сияла жутким мертвенным светом. Туче оставалось чуть - чуть, чтобы ее закрыть, но ночью облака почти стоят на месте. Впервые я пожелал, чтобы подул холодный северный ветер. Глава 24 На рассвете, еще до восхода солнца, мы снялись со своего ночного лагеря и двинулись в сторону горного хребта. Волы исхудали так, что кожа едва не рвалась на выпирающих костях. Из жалости к животным я то и дело соскакивал с коня и помогал выталкивать повозку из рытвин, только бы Асмер не хлестал несчастных. Бернард пообещал, что сменим волов в ближайшем городке, он знает одного торговца, у которого не волы, а настоящие слоны, а бегают, как зайцы. Но, не доезжая до города, мы увидели серо-желтое пыльное облако, поднятое не то ветром, не то ногами и копытами. Оседало оно медленно, нехотя. Еще медленнее проступило кровавое поле, широкое и необъятное. Павшие закрыли всю землю, многие лежали друг на друге. Повсюду из гор мертвых тел торчали обломки копий, блестели топоры, мечи, ножи, косы. К небу вздымались обломки мечей в застывших кулаках, видны были руки, ноги, конские копыта. Страшное поле, уже кладбище, ибо немыслимо собрать всех павших и похоронить, тянулось во все стороны в бесконечность, смыкалось с горизонтом, уходило за край земли. Изредка виднелись на поле мародеры, собирали оружие, сносили охапками в огромную кучу, возвращались к самым знатным из павших, снимали доспехи, шарили в карманах, стаскивали дорогие сапоги. Священники бродили с книгами и чашами, брызгали водой, часто наклонялись, что-то шептали, я видел, как их губы шевелятся. Высоко в синем небе звонко кричал жаворонок, но над полем кружили, оглушая мир радостным карканьем, несметные стаи воронья. Бернард сказал зло: - Это уже не две-три сволочи, , проскочившие через кордон! Рудольф окинул поле боя оценивающим взглядом. - Да, но и черные полегли все... Впрочем, нам легче. Ланзерот ехал злой, мрачный. Уронил, не оборачиваясь, высокомерно уверенный, что каждое его слово ловят, внимают. Или внемлют: - Это значит, что Зорр вот-вот возьмут. Уверены настолько, что часть войска сняли и пустили дальше. Вглубь. - Идиот этот Алексис! - прорычал Бернард. - Выслал бы тогда к нам хотя бы часть своего войска! А теперь... - Если Зорр устоит, - сказал Ланзерот, - то Алексис сумеет организовать оборону. Здесь немало крепостей. Пусть старых, но просторных. Им только стены подновить да подвалы набить запасами для долгой осады. Но если мы падем... падет и весь мир. Он сказал просто, буднично, но меня опалило морозом. Бернард, Рудольф, Асмер ехали суровые, могучие, с красивыми мужественными лицами. За нашими спинами помукивали несчастные волы, теперь их не поменять в этом городе, которого больше нет. Колеса постукивали по твердой земле, в повозке - принцесса с арбалетом, священник с молитвенником. Оба ежеминутно готовы к бою. Да, это в моем мире мы просто живем и тянем лямку, а от неведомых властей требуем, чтобы нас защищали, кормили, подавали, разрешали, допускали, выпускали, здесь же каждый защищает себя и своих друзей сам. Даже не знаю, что лучше. Миновали кровавое поле, дальше сторонкой потянулась зеленая мирная роща, птицы пели и порхали, бабочки, стрекозы, рыжие белки устроили гонку с дерева на дерево и обратно. Ветви склонялись до самой земли, а навстречу им тянулась густая изумрудно - зеленая трава, так что вся роща издали казалась скопищем огромных зеленых шаров. Ланзерот, который был впереди, выругался и, умело управляя шпорами и поводьями, заставил коня попятиться. - Обратно! - донесся его злой голос. - За деревья! Я в мгновение спрыгнул с коня. Пока Рудольф и Бернард задерживали повозку, я с молотом в руке подбежал к опушке. По ту сторону рощи открылась коричневая равнина с темной громадной скалой посредине. Я тряхнул головой - это не скала, а монастырь, но что встревожило Ланзерота, понятно - плотное кольцо разномастного люда вокруг монастыря. Я снова тряхнул головой, уже оценил, что хотя из монастыря перекрыты все дороги, но осаждающие держатся от стен на почтительном удалении. Но что это за странные люди среди осаждающих, если они вообще люди? Пальцы от ужаса похолодели, я едва не выронил молот. Непослушные губы попробовали прошептать молитву, я уже видел раньше - эта формула самовнушения помогает, но слова не пошли из перехваченного страхом горла. Странных существ не просто немало, а их большинство. А кроме того, в лагере осаждающих вообще странная тьма, там возникают и пропадают очертания странных зверей, чудовищных построек, оттуда доносятся нечестивые звуки и гадкие вопли. В двух шагах из-за кустов рассматривал осаждающих блистательный Ланзерот. Губы его тоже шевелились, словно он шептал молитву подлиннее моей. За моей спиной послышались тяжелые шаги. Бернард опустился на колени между нами, осторожно выглянул. Солнце упало на суровое лицо старого воина. Горькие складки у твердых губ стали еще глубже, а морщины на лбу сдвинулись и застыли. - Вот тебе и Алексис, - сказал Бернард с ненавистью. - Он не в состоянии защитить даже свой монастырь! Ланзерот внимательно осматривал чужой лагерь, монастырские стены, расстояние до леса. - Это еще не наступление, - сказал он наконец. - Кто-то из местных властелинов Тьмы пробует силы. - Да, - сказал Бернард сурово, - силы Тьмы растут. Нас всех застали врасплох. Но мы ж держимся? Я оглянулся на повозку. Принцесса стояла с арбалетом, священник обеими руками сжимал крест. Оба своими телами закрывали повозку. - Что будем делать? - спросил я. - Объедем? Оба рыцаря посмотрели, словно это я привел сюда войска и осаждаю монастырь. Ланзерот холодно отвернулся, Бернард буркнул: - Мы собирались заночевать в монастыре. - Но... - Вот и заночуем, - отрубил Бернард. Мы неслись к воротам во весь опор. Со стен заметили, закричали. Мы прорубались через вражеское войско, как через заросли камыша. Войско оказалось жидкое, пестрое, я ожидал сопротивления покруче. Со стен взвилась туча стрел. Совсем близко от меня один воин с перекошенным лицом вздрогнул от сухого короткого удара, а в его шлеме появился кончик металлического прута. Он еще заносил топор, но рукоять выскользнула из ослабевших пальцев. Со стен раздались подбадривающие крики. Арбалетные стрелы перестали бить по доспехам и щитам, подобно граду, арбалеты перезаряжать долго, зато над головами засвистали стрелы. Створки начали раздвигаться. В стороны разбежались вооруженные люди, галопом мы влетели во двор монастыря. За спиной крики, звон железа, стук мечей и уже привычный грохот топоров по щитам и доспехам. Я попробовал развернуть коня, он повиновался с охотой и сам без нужды ринулся к воротам. Их наполовину задвинули, но десятка два орков успели. Их зеленые морды показались мне знакомыми, но я, не раздумывая, метнул молот в эту толпу черепашек-ниндзя, поймал, метнул снова. Кривые топоры жутко сверкали на солнце, в орков стреляли из арбалетов, луков. Ланзерот и Бернард раньше меня повернули коней и рубились в передних рядах защитников. Последние орки пали, створки сомкнули и успели вложить в огромные железные петли целое бревно из ясеня. С той стороны раздался жуткий вой разочарования, ворота дрогнули от набежавших. С ворот и со стен часто-часто защелкали арбалеты. Я вертел головой по сторонам, конь уже успокоился - некого бить копытами, - с интересом рассматривал монахов-воинов. Я их рассматривал тоже. Выглядят чересчур суровыми и мрачными. Для поездки в Гослинию, за мощами, наверняка отбирали по всему Зорру самых приветливых и улыбающихся, вроде Ланзерота да Бернарда. Теперь, среди этих мрачных суровых лиц, оба выглядят пацифистами и политкорректными правозащитниками. Я услышал вскрик, тут же рядом со мной Асмер вскинул лук. Я услышал частые щелчки тетивы по кожаным рукавицам. Волна зловонного дыхания ударила, как дубиной. Сильный толчок в плечо, небо и земля поменялись местами. Земля с такой силой ударила в грудь и живот, что дыхание вырвалось с жалобным всхлипом.Я успел увидеть горящие свирепой яростью круглые глаза, распахнутый длинный клюв с тремя рядами острейших зубов, чудовищные лапы с острыми когтями. Три стрелы пробили зверю толстую чешую и вонзились в грудь и живот. Еще две прорвали крылья, а ветер под сильным напором проделал в них широкие дыры. Одна стрела угодила в горло, и, когда крылатый зверь ударился о землю, древко с хрустом переломилось. Я с трудом поднялся. В голове звенело, а чудовище то становилось больше, то уменьшалось. - Что это? Бернард оглянулся, гаркнул с отвращением: - Червяк! Ты решил умереть? Я некоторое время тупо смотрел на него, потом сообразил, что это рука Бернарда швырнула меня с седла. И еще понял, что крылатый зверь несся тогда прямо на меня, а Бернард меня спас в очередной раз. - На башне! - раздался крик. - На левой башне! Бернард прорычал: - Ну, Дик, это тебе уже почти... Зорр! Вокруг лязг оружия, крики, грохот копыт. Со стороны башни по каменным ступеням сбегали во двор закованные в железо рослые воины с топорами на длинных рукоятях. Навстречу ринулись монахи. Я ухватился за молот, побежал, даже не подумав вернуться к коню, тоже закричал, с разбега метнул молот, поймал и снова метнул. Сдуру я влетел в самую гущу, где молот бесполезен, ухватился за меч. По мне колотили со всех сторон, как по наковальне. Я тоже рубил, принимал удары и снова рубил, пока передо мной не оказался закованный в железо воин почти такого же роста. Меня уже шатало от усталости. Из последних сил я закричал, шарахнул противника железным лбом в его железную переносицу. Тот отшатнулся, оглушенный, я обрушил меч, держа обеими руками. Воин завалился навзничь. Удар был слаб, но меч у меня тоже непрост, лезвие раскроило череп вместе со шлемом до нижней челюсти. Я слышал только страшный свист: хрипели и сипели легкие. Сквозь застилающий глаза пот вдруг полыхнуло красным огнем. Лицо опалило жаром, в ноздри ударил запах горящей смолы и серы. Послышались крики. Посреди двора возник огромный уродливый демон. Весь красный, словно раскаленный слиток металла, с горящими глазами, он распахнул жуткую пасть. Я обомлел: зубы, как острые ножи, а глотка - вход в адские печи Освенцима. - Смертные! - взревел он трубно. - Сладкое мясо! Бернард и Асмер попятились. На Бернарде затлела одежда от невыносимого жара, он принялся сбивать огонь ладонями. Пламя сразу разгорелось ярче. Бернард с проклятиями отбежал, там монахи набросились толпой, гасили, бросали песок и плескали воду. Надо уходить, даже убегать, не мне драться с бессмертным демоном, но не свойственное моему миру чувство заставило стоять. Жар обжигал лицо, слышно было, как тлеют ресницы. Обожженная кожа пошла волдырями, но я лишь крепче сжал рукоять меча, с усилием выпрямился. Демон повел жуткими красными глазами в мою сторону. Они сузились в ярости, он прохрипел злобно, из пасти вырвались языки огня с клубами черного дыма: - Смертный? Беги, букашка. - Да пошел бы... - Беги, - проревел демон, - ты не такой, как они. - Ты не пройдешь, - сказал я зло, - трансформер проклятый. - Мне убивать тебя не обязательно, - рыкнул демон уже совсем люто. - Мне та дщерь... и та повозка... Но если будешь... заберу и тебя. Он сделал шаг, держа глазами нечто поверх моего плеча. Я знал, что там телега, священник с молитвенником и... принцесса с заряженным арбалетом. Лужа крови под распластанным телом сраженного мною воина от страшного жара превратилась в коричневую корочку, свернулась в мелкие трубочки, словно сухие листья, где в паутине укрылись черви. Я с усилием поднял меч и загородил дорогу. Демон взревел, его огромная когтистая лапа потянулась к моему лицу. Я вскинул меч для удара, но обреченно понимал, что легче перерубить двутавровую балку. От приземистой часовенки бежал, истошно вопя, монах. Седые водосы струились за ним, как живое серебро, сутана развевалась, как крылья нетопыря. Он на ходу вскинул крест, завопил тонким, срывающимся голосом: - Посланец ада! Заклинаю, изыди туда, откуда явился! Демон дернулся, мне показалось - в сильнейшем раздражении, что помешали, а сами слова на его дубленую кожу не оказали никакого воздействия. Голос его прогремел, как раскаты грома. Земля вздрогнула, пронесся порыв сильного ветра. Я не расслышал слов, но понял: демон в ярости. Он не испугался, даже когда священник приблизился вплотную и брызнул из бутылочки прозрачной жидкостью. Кожа не задымилась, мясо не вспыхнуло. Священник отступил на шаг, словно в удивлении. Глаза демона налились багровым огнем. Оттуда полился зловещий пурпурный свет, я видел, как сузились зрачки. Внезапно из глаз демона полыхнула ветвистая молния толщиной в ствол дерева и ударила в крест, зажатый в худом кулачке монаха. Я ждал, что священника отшвырнет, как футбольный мяч от бутсы футболиста, но сухонький сверчок в рясе даже не пошатнулся. Лицо светилось праведным гневом, волосы трепал невидимый ветер. Глаза горели чистым светом, только голос все испортил, прозвучал визгливо: - Повелеваю! Изыди! Иначе исчезнешь, яко дым перед лицом всевышнего... Демон завизжал, но теперь это был визг смертельно испуганного зверя. Я потрясение наблюдал, как весь он стал намного меньше, а свирепое адское пламя исчезло вовсе. Под ногами вспыхнуло огненное облако, демон разом исчез... Остался только запах гари и серы. Сраженный воин лежал весь почерневший, кровь застыла, как черная смола. Я все еще держал меч перед собой, пальцами другой руки коснулся лица. Кожа чистая, никаких волдырей. Даже ресницы на месте. Священник посмотрел неприязненно. Я уже открыл было рот благодарить, но священник повернулся и пошел осматривать раненых. Подошел Бернард, он шумно дышал, отдувался, проревел: . - Молодец! Хорошо дрался. Ты не простолюдин, Дик. Я хоть и не рыцарь, но мне можно иметь оруженосца. Понял? Я беру тебя. Я поклонился, еще не зная, надо ли брякаться на колени. Конечно, оруженосец - это повышает мой статус, но в походе значит лишь, что коня Бернарда я должен чистить чаще и лучше других. Выше статус - больше обязанностей. Странный мир... - Спасибо, Бернард. - Хорошо дрался, - повторил он. - Эти твари, раз уж не смогли ворваться за нами, совсем взбесились! Пока мы тут обнимались, бросили отборные силы на захват левой башни. Почти удалось, почти... Я прервал: - Бернард, ты видел? Он вскинул брови: - Кого? А, демона? Ну конечно. Все видели. - А почему он так... Ну, меня не утащил в ад, других не стал? У него же силы, как у сотни воинов! Но священник погнал, как какого-то шелудивого пса... Бернард посмотрел с великим удивлением: - А ты не знал? - Чего? - Что на силах ада запрет убивать людей. Или тащить в ад. Я начал догадываться, спросил: - А... почему? Бернард пожал плечами. - Наверное, договор. Что, значит, можно брать только "своих". А за остальных людей идет ежечасная борьба. Да-да, между силами Тьмы и Света. Добра и Зла, Правды и Кривды, Порядка и Хаоса... Как ни назови, но это так. И господь наш то ли не так уж всемогущ, то ли у него какие-то соображения, раз не уничтожит дьявола раз и навсегда. Ты ж знаешь, дьявол в любое время вхож на небеса, разговаривает с господом, спорит с ним, скотина, клевещет на человека... Может быть, в этот самый момент на меня возводит напраслину, гад! Словом, для меня, простого честного воина, это чересчур сложно. Да только ли для меня? Церковники друг другу волосы рвут, никак не договорятся. А я, простой солдат, вот что тебе скажу: еще больше, чем самого дьявола, берегись людей, что отдали души дьяволу! Вот они-то опаснее самого дьявола. Они в ад утащить не могут, но вот туда отправить - за милую душу. Над ними нет запрета разрубить тебя на куски, содрать шкуру с живого, посадить на кол. Ты никогда не сидел на колу? Правда? Ну тогда вообрази хорошенько, что тебя поймали, связали и сажают на острый длинный кол... Он говорил настолько смачно и красочно, что я в самом деле... вообразил. Стало дурно, а Бернард зычно захохотал, довольный. - А если бы все-таки утащил в ад? - спросил я. - Ну взял бы и утащил? Он подумал, кивнул. - Ну, злость может затуманить башку даже демону. Ну тогда за нарушение как-то накажут, уж точно. Выпорют или заставят свиней пасти. - Спасибо, - ответил я зло. - Мне как-то все будет равно, сорвут с него лычки или не сорвут. Нам отвели просторную келью, но Асмер и Совна-рол остались при повозке. Принцессу местный пастор увел в исповедальню, я быстро выяснил, что при монастыре есть и огромная библиотека, отпросился у Бернарда, ныне своего непосредственного хозяина, и отправился туда. Именно здесь, во дворе монастыря, я ощутил дух средневековья. Дома крестьян, которые мы проезжали, мало чем отличаются от домов современных колхозников или фермеров, а коровы и гуси везде одинаковы, сады тоже сады, даже рыцарские замки при известной фантазии смотрятся как причудливые особняки "новых русских", но вот монастырь... Я шел через двор, вымощенный плитами, сразу присмиревший, ставший меньше ростом. Здесь все из камня, грубого, неотделанного, как напоминание о вечности. Эти камни будут такими же, когда исчезнет и память об этих монахах, о королевствах, так что надо жить, помня о вечности, отбрасывая мелкое, никчемное, суетное, сиюминутное... Каменные стены, каменные здания, а посреди двора колодец, выложенный по кругу массивными гранитными плитами. Единственное дерево, тоже у колодца, старое, с потрескавшейся корой, ветви простерты во все стороны, как благословляющие длани. Возле колодца в глубокой задумчивости сидит монах. По здешней моде капюшон надвинут на глаза так, что я видел только чисто выбритый подбородок да скорбно сжатые губы. - Добрый день, - сказал я. - Не подскажете ли, святой отец, как мне побеседовать с настоятелем монастыря? Монах чуть приподнял голову, некоторое время изучал мои ноги, а я смотрел на его отливающие синевой щеки и думал, что католицизм лучше православия уже тем, что эти монахи бреются, хоть слыхом не слышали про Old Spice, а наши зарастают, как орангутанги. Хотя, по большому счету, и те и другие... гм... - Отец-настоятель, - ответил он наконец медленно, - уже далек от мирских забот. Он готовится к встрече со всевышним... Я посочувствовал: - Умирает? - Нет, - ответил монах, - но он... очень стар. Если тебе нужно что-либо, сын мой, скажи мне. - Отец, - ответил я ему в тон, - взгляни на меня. Если ты не послушник, ты можешь понять, сможешь ли ответить на мои вопросы. Он поднял голову. Лицо худое, изможденное постами и бдениями, глаза запавшие, но в них светится ум и твердая воля, взгляд прямой и пронизывающий, но я видел, как этот взгляд сломался, как ломается сосулька, столкнувшись с асфальтом. Лицо дрогнуло, чисто выбритые щеки побледнели. - Кто ты? - спросил он наконец. Он не добавил на этот раз "сын мой", а во взгляде проступил страх. - Это я и хочу спросить у отца-настоятеля, - ответил я. Он поклонился. - Прости, теперь я вижу, меня обуяла гордыня. И тут же я получил жестокий урок. Позволь, я смиренно проведу тебя к нашему наставнику, а сам удалюсь замаливать свой грех. Мы двинулись через двор, мимо нас вооруженные монахи протащили на тележке булыжники, другие несли охапки копий, алебард, от двух кузниц доносился неумолчный стук молотов, пахло горящим железом, углем и березовыми листьями, их добавляют для... словом, для крепости металла. Монах оставил меня у двери со словами "жди", ушел, долго не показывался, я чуть было не вернулся, но дверь все же распахнулась. Тот же монах кивком пригласил войти, повел по широкому коридору из камня, на самом конце дверь, монах осторожно отворил, сказал просительно: - Пожалуйста, пожалуйста, не утомляй его слишком. - Постараюсь, - ответил я. Дверь за мной тихо закрылась. Я стоял в просторном зале, , свет падал в окна с цветными стеклами, на полу и стенах радостный узор. На том конце зала блистала золотом высокая спинка кресла. В самом кресле - белоснежная гора из взбитых волн не то "Тайда", не то еще чего-то, отмывающего до такой же белизны. Лишь приблизившись, я различил в кресле крупного старика в белой одежде, с длинными белыми волосами и седой бородой до пояса. Белые подушки с боков, под спиной, а ноги укрыты теплым одеялом. Тоже белым, как сугроб. Лицо у него бледное, восковое, а глаза - выцветшие от старости. Кисти его рук на подлокотниках высунулись из широких рукавов халата, я увидел настолько прозрачную восковую кожу, что различил все суставы, жилы и даже жидкую кровь, уже почти замершую в этих жилах. Глаза белые, почти слепые, похожие на бельма. Меня передернуло, нос настоятеля заострился, как у покойника, тонкие кости натянули кожу. Только эти выцветшие глаза под седыми мохнатыми бровями еще живы, покрасневшие, старческие, с красными веками. Я поклонился, сказал, чувствуя себя абсолютно лишним в этом торжественном великолепии: - Приветствую, отец мой... Впервые я выговорил эти слова без натуги, ибо старик годится в прапрадеды, а мы даже в моем мире к старикам в транспорте или на улице обращаемся с этим словом, чтобы избегать "товарищ", "господин" или того гаже - "гражданин". Тяжелые, набрякшие веки поднялись. Глаза взглянули осмысленно, даже как - то странно понимающе. - Да, сын мой. - Отец, - повторил я, но плечи все же передернулись от такого подобострастного обращения, - я чужак в этих землях. Потому прости, если что не так... Я слышал, что в монастыре много книг. Дозволено ли мне взглянуть на них? Можно одним глазом. Можно даже в полглаза. Священник посмотрел удивленно и даже настороженно. - Сын мой, - ответил он осторожно, - ты умеешь читать?.. - Да вот как-то случайно, - ответил я. - Но зачем тебе? - спросил священник. - На все вопросы есть ответ в Библии. Что непонятно, спрашивай. На то мы и есть, дабы толковать неясные для простого ума словесы. Спасибо, подумал я, слишком много посредников, что толкуют только в свою пользу. . - Да я такой странный, - ответил я, - люблю допытываться сам. Когда свободен от работы, люблю думать о всяком разном. - Думать надо о боге, - возразил священник сурово. - На то и даден господом отдых! Даже свободный день в неделе даден, чтобы помыслить, прильнуть сердцем к вере, перебрать свои поступки за неделю, покаяться, наметить правильный путь на следующую неделю. Но господь запрещает тащить в царство небесное силой. Сын мой, таких книг в монастырской библиотеке нет. У нас только жизнеописания апостолов, святых, мучеников, подвижников. А также их поучения, наставления, указания. Я вздохнул, усталость навалилась, как будто кто-то положил Мне на плечи мешок с песком. - Жаль... Прости, что потревожил. - Иди с миром, сын мой, - ответил он участливо. - Пусть господь будет к тебе милосерден. - Спасибо, отец. Я поклонился, медленно пошел к двери. Пальцы коснулись медной ручки, когда за спиной раздался дряхлый старческий голос: - Погоди... Я обернулся. Старый настоятель слабо дернул за веревочку слева от подлокотника. Из-за портьеры выступил худощавый монах ростом мне до середины груди, лицо скрыто капюшоном, голова наклонена, руки смиренно сложены в районе гениталий, словно у футболиста в ожидании штрафного. - Отец Теодор, - прошелестел тихий голос настоятеля, - проведи эту заблудшую душу к отцу Иезекилю. Пусть этот несчастный получит то, к чему стремится... Человек в сутане быстро поклонился, но голос из-под капюшона прозвучал чересчур резко: - Отец? Мы лишили его сана! - Но еще не получили подтверждения от архиепископа. Отец Теодор с явной неохотой поклонился, быстро догнал меня. Движения его были суетливые, порывистые, я подумал с сочувствием, что такому приходится смирять себя чаще, чем другим сонным овцам. Солнце ударило на выходе в глаза. Двор залит оранжевым светом, Теодор наклонился еще больше, пряча глаза и все лицо. Я успел увидеть только узкий, как у щуки, подбородок и плотно сжатые тонкие губы. - А что, - спросил я, стараясь завязать беседу, - у отца Иезекиля какие-то особенные книги? Теодор вел через двор наискось быстро, мелкими шажками, горбился, словно свет солнца пригибал к земле. Голос из-под капюшона прозвучал зло: - Когда сжигали старые книги, оставшиеся от нечестивых времен, он уволок иные к себе в келью. Его порицали, он каялся, но упорствовал в своем нечестивом заблуждении. Отец-настоятель наложил на него епитимью, велел носить вериги, но и тогда Иезекиль... Наверное, он уже был одержим бесом! На той стороне двора указал на узкую дверь в каменной стене, за ней открылась такая же узкая лестница с каменными ступеньками. Мы поднимались долго, я сказал, чтобы не молчать: - А зачем так высоко? Я думал, святая церковь предпочитает закапываться вглубь. - Еретик, - процедил отец Теодор с ненавистью. - Мы на церковном совете лишили его сана за богомерзкие чтения! За кощунственные слова... - Какие? - Он смел утверждать, что звезды, которые не что иное, как серебряные гвоздики, которыми укреплена небесная твердь, на самом деле... Он смел... От негодования он захлебнулся, остановился. Рука его, упершаяся в стену, крупно дрожала. Я молчал, но сердце от волнения едва не выпрыгивало. Отец Теодор наконец совладал с собой, мы кое-как одолели последние ступени. По - моему, мы уже на той высоте, что впору магам, а не церковникам, ибо только маги обожают торчать в самых высоких башнях. Глава 25 Дорогу преграждала дверь, старая, массивная, из такого темного дерева, что истлеет не раньше, чем через тысячи лет, а все жуки-короеды обломают зубы. Отец Теодор постучал, прислушался, постучал снова. Я почему-то вспомнил свою улицу, жаркий день, запах разогретого асфальта, когда под ногами прогибается темная поверхность с вкрапленными камешками. Запах асфальта! Я потянул ноздрями. И запах серы. Отец Теодор отпрыгнул, перекрестился, перекрестил дверь и быстро-быстро забормотал по-латыни. В щель из-под двери ясно тянуло горячей серой и расплавленной смолой. - Там силы ада, - простонал священник. - Что он делает? Что делает? - Может, - сказал я, - вызвать других священников? - Не успеем! - вскрикнул он в отчаянии; - А его надо спасать! Я торопливо снял с пояса молот, отступил на пару шагов. Метать снизу вверх не очень удобно, но сердце мое колотится часто, адреналина в крови полно, и молот вырвался из моей ладони, как скала из мощной катапульты. Теодор отшатнулся, едва не покатился по ступенькам. Молот с грохотом ударил в середину двери. Страшный треск, лязг, это вылетели металлические скобы, обломки дерева брызнули во все стороны, как стая вспугнутых бабочек. Открылся вид в комнату, где на полках в самом деле стояло штук пять толстых книг. В нос ударил запах серы, горящей смолы и паленой шерсти. В полутьме кельи жуткая тварь, похожая на вынутый из горна кузнеца огромный раскаленный слиток железа, медленно надвигалась на маленького, сморщенного человека в сутане. Тот жалобно вопил, слабо отталкивался. Я увидел бледное лицо, выпученные в смертном страхе глаза. Демон протянул руку, указательный палец с длинным, как нож, острием коснулся груди человека. Вспыхнуло - дымок, запах горелой плоти стал сильнее. Мой язык прилип к гортани. Отец Теодор, напротив, обогнал меня, вбежал в комнату и, налившись праведным гневом, вскрикнул: - Изыди! Демон оглянулся, я отважно сделал шажок назад. В самом деле отважно, ибо панически хотелось с поросячьим визгом унестись сломя голову. Морда широкая, надбровные дуги выдвинуты, как навесы из красного камня, в глазах плещется расплавленный до оранжевого цвета металл, нос расплющен, а пасть вытянута, как у гиббона, клыки не помещаются, торчат из пасти, словно у дикого кабана. Мне показалось, что демон скажет что-то вроде "не изыду!", но тот лишь взревел. Комната задрожала, со стен посыпалась посуда. Человечек в сутане закричал по-заячьи, закрыл голову обеими руками. Отец Теодор сорвал с пояса крест, выставил, будто щит. Демон заколебался, отец Теодор отважно, до полного идиотизма попер вперед. Демон сделал шаг назад, я закричал: - Погоди! Дай я его... Дрожащие пальцы наконец совладали с молотом. Я метнул, молот жутко тяжел, я проследил взглядом, как он пролетел, едва не угодив священнику в затылок, ударил демона в колено и... рухнул на пол. Демон вообще не заметил удара, который должен был его повергнуть, с дикой злобой смотрел на священника. Пурпурный цвет начал превращаться в багровый, руки и ноги вообще стали серыми, словно остыли раньше, только голова и грудь еще оставались раскаленными. - Смертные! - прогремел страшный голос, от которого у меня помутилось в черепе. - Ваш час не настал, но, если не уберетесь из-под ног, мой властелин не будет против, если притащу с собой и вас, черви! Священник вскинул крест выше. Он с усилием сделал еще шаг, но демон не отступил, и они оказались друг против друга на расстоянии вытянутой руки. Оба с ненавистью смотрели друг на друга. Я быстро повернулся к отцу Иезекилю. - Ты раскаиваешься? - Да-да! - прокричал он, весь в смертном страхе. - Я лгал, прелюбодействовал, учинял ворожбу и сатанинские действа... - Он раскаивается! - крикнул я демону. - Ты не смеешь взять его душу, какой бы черной она ни была... Отец Теодор быстро повернул голову ко мне, воскликнул с болью и отчаянием: - Смеет! И возьмет! Но он не имеет права торопиться! Лишь господь дал нам душу, он ее и вынимает. А уж куда ее потом... Иезекиль, минуя меня, рухнул перед отцом Теодором на колени. Слезы хлынули двумя мутными ручьями. - Раскаиваюсь! - закричал он. - Гордыня меня погубила! Гордыня и... женщина! Я делал все, чтобы возвыситься. Я читал богомерзкие книги, я летал на тайные встречи колдунов, творил черные мессы, губил невинных младенцев и наслаждался криками жертв. Господи, я был чудовищем! Накажи меня, но прими мое раскаяние, прими мои слезы... Он захлебнулся словами. Глаза остекленели, пальцы с треском рванули на груди ткань. Лицо стало синюшного цвета. Я видел, как из поникшего тела выметнулось нечто вроде отвратительного черного нетопыря с красными, как угольки, глазами. Отец Теодор отшатнулся в омерзении, а демон на лету сграбастал эту летучую мышь громадной пятерней. Черная душа с жутким писком утонула в кулаке. Мохнатая голова с оскаленной пастью торчала сверху, да высунулись лапы внизу. - Теперь мой! - закричал демон победно. - Твой, - ответил отец Теодор скорбно. - Теперь твой. Полыхнул огонь, мы отшатнулись. Демон исчез, в помещении остался запах серы и паленой смолы. Бездыханное тело отца Иезекиля распростерлось под стеной. Лицо оставалось синюшным, но в глазах нет ужаса. Даже некое злорадство, словно в последний момент успел затормозить и не сорвался на предельной скорости в бездонную пропасть, а просто вмазался в придорожный столб. Отец Теодор повернулся ко мне. В глазах печаль, на кротком лице ни следа праведного гнева. Божья овца в лаптях, ничего больше. Голубок, символ мира. - Пусть господь будет милосерден к его душе, - произнес он тихо. - Все же он признался в своих грехах, покаялся... - И что, получил прощение? - спросил я саркастически. - Нет, но теперь у него есть надежда. - На что? Он в недоумении взглянул на меня. - На прощение в будущем, сын мой. Из каких бездн ты, если не знаешь таких истин? Теперь он не осужден на муки вечные, как нераскаявшиеся. Всего-то пробудет в смертных муках до второго пришествия господа нашего Иисуса... Он благочестиво перекрестился. Я склонил голову и сделал вид, что шепчу молитву. Это "всего-то" может затянуться. Приход Иисуса и начало Страшного суда намечали сперва на 666 год, потом на 1000-й, на 1666-й, а сейчас вот и 2000-й одолели, какие только катастрофы не ожидали, как только теологи не изощрялись, а ни фига не стряслось, даже обидно, и до Страшного суда еще, как таракану из моей квартиры до Крабовидной туманности. - Но колдуна мы потеряли, - обронил я печально. - То бишь ученого отца Иезекиля. - Колдуна, - согласился он со вздохом. - Увы, уже колдуна. - Жаль. - Хорошо, - возразил он серьезно. - Представляешь, чему бы он научил? Я посмотрел на него, вздохнул и отвел глаза. Похоже, он не знаком с философией моего времени, что нет плохих или хороших инструментов, все зависит от рук, которые ими пользуются. Правда, в это определение не влезает генетика. Монахи помогли починить телегу, настоятель распорядился заменить волов. Они показались мне мельче, но мускулистее, живее. И нагуляннее, в то время как у наших ребра выпирали из-под сухой кожи, как планки штакетника. Коней тоже осмотрели, перековали, помогли отремонтировать упряжь. Мое мнение о монахах резко изменилось. Раньше полагал наивно, что это лодыри на дармовых хлебах, но здесь это скорее колхоз с крепким уставом и моральным кодексом строителя коммунизма, а во главе авторитарный вождь. Монахи сами строили эту чудовищную крепость, скромно назвав монастырем, сами несут охрану, а теперь уже и почти единственные, кто вполне профессионально сражается с вторгнувшимися войсками Тьмы. Ланзерот переговорил с Бернардом, оба поглядывали в мою сторону. Ланзерот ушел к повозке, а Бернард подозвал меня повелительным жестом: - Дик, иди-ка сюда. Ты уже был в церкви? - Я общался с отцом-настоятелем, - поспешно сообщил я. - И с отцом Теодором. Он поморщился, хотя в глазах промелькнуло удивление. - Тебя допустили к настоятелю? Я слышал, он очень стар. И уже ни с кем не говорит... Впрочем, я о другом. Когда ты был на исповеди? Я ощутил недоброе, попробовал отшутиться: - Каждый день я тебе в чем-то да исповедуюсь. - Ясно. Хорошо, пойдем. Я двинулся за ним следом, ибо когда Бернард говорит таким тоном, то его послушают и Ланзерот с принцессой. Отдельной церкви, как я понял, здесь нет, церковь - что-то вроде избы - читальни для простого люда, где проводятся агитки и разъяснения политики господа бога, а монастырь - это уже элитарный универ. Бернард провел меня через ряд комнат в среднего размера зал с высокими сводами. Окна стрельчатые, с цветными витражными стеклами. На пол падают красно-синие тени, в зале десяток грубых лавок с простыми спинками из струганых досок, а под противоположной стеной стол, накрытый скатертью. Концы свисают до самого пола, и кажется, что накрыт не стол, а квадратная гранитная плита. Спиной к нам у стола на коленях застыл человек в сутане. Бернард сделал знак остановиться, сам тоже замер. В мою сторону коротко оскалил зубы, мол, что если помешаю общению человека с богом, он меня удавит своими руками. Он, Бернард, удавит, не бог, тот чересчур милосерден, потому и пришлось создать инквизицию. Священник молился очень долго. Я потерял терпение, но молчал, смирился. Ноги застыли, превратились в колоды. Сесть не осмелился, да и негде поблизости, а возвращаться в зал далеко. Наконец священник поднял голову, но не повернулся к нам, пребывал в странном оцепенении. Бернард кашлянул, сказал негромко: - Святой отец, нельзя ли узнать... Он почтительно умолк. Священник вздрогнул, а когда обратил лицо в нашу сторону, вздрогнули мы с Бернардом. Лицо священника стало белее мела, в глазах полыхнул безумный ужас. - Изыди! - прохрипел священник. - Уйди! Именем господа, исчезни! Кожи коснулось дуновение холодного, свежего ветерка, Бернард чуть вздрогнул, его взгляд метался от священника ко мне и обратно. - Падре, вы это кому? - Изыди! - выкрикнул священник с мукой. - Ты явился за моей душой? Но господь милостив, за свои прегрешения я заплачу любую цену, святые ангелы меня оградят. - Святой отец! - Я порвал с отцом Иезекилем, - продолжал священник бессвязно, - как только увидел, что безумная жажда знаний губит душу. Я сам наложил на себя епитимью... - Бернард, - сказал я, - это он меня испугался. Только я, правда, не понимаю. - Изыди! - возопил священник. Он держал перед собой огромный крест, заслоняясь, как щитом. - Во имя господа!.. Изыди!!! Я отступил, сказал Бернарду негромко: - Пойдем отсюда. Ты видишь, я на него как действую. На залитом солнцем дворе оба ощутили себя словно бы в безопасности. Я направился к лошадям, Бернард вдруг сказал: - Погоди. Ты сам сказал, что это ты на него действуешь. . - Сказал. - Подожди здесь. Попробую без тебя. Он почти бегом вернулся обратно, хлопнула дверь, исчез. Я вошел в конюшню - и здесь монахи молодцы, чисто, как в операционной, кони здоровые, выглядят бодро, от скуки едва не разносят стойла, сила играет. Я погладил одного по вытянутому носу, рука не дрожала, хотя, если честно, внутри у меня все тряслось, как овечий хвост. Да, я пришел из мира, где церковь, так сказать, отделена. Кто хочет, ходит к этим шаманам и целует попам немытые руки, а кто не хочет, тот вообще не вспоминает о таком анахронизме, как религия. Есть чудаки, что строят капища и поклоняются древним богам, есть поклонники дьявола - все это игры, такие же, как гонки на виртуальных машинах; Я отношу себя к свободным людям, которые вообще не вспоминают о вере, церкви, боге, религии. Бернард явился пошатывающейся походкой сильно избитого человека. Или смертельно усталого. Я шагнул навстречу, поддержал его под руку. Его широкое лицо стало непривычно бледным, пожелтело, осунулось. - Нет-нет, - ответил он на мое молчаливое предложение, - отдыхать некогда. Вернемся к нашим. Я все еще поддерживал его, своего господина, я ж оруженосец, он в самом деле тяжел, как три шишкин-ских медведя. Бернард тряхнул головой, но глаза оставались затуманенные то ли излишней ученостью монахов, то ли страхом. - Ну что? - спросил я наконец. - Что он сказал? Мы медленно шли через двор, Бернард заговорил нехотя, в голосе старого воина я услышал хрипы: - Самое лучшее... самое лучшее, что мне бы сделать... а может, и сделаю - это топором тебя по голове. А потом сжечь труп, а пепел развеять. Меня продрал мороз, воображение у меня живое, к тому же я из мира, где страшатся даже прищемить пальчик. - Что случилось? Бернард сказал несчастливо: - Дернуло же меня за язык... вступиться за тебя! А что теперь? Ты едешь с нами. - Что он сказал? - повторил я. - Он сказал... он сказал, что у тебя нет ангела-хранителя. - Ну нет так нет, - ответил я уязвленно, - я уже взрослый. Мне сопельки утирать не надо. Значит, господь мне доверяет больше. Бернард отшатнулся, широкое круглое лицо вытянулось, как у коня. В глазах метнулся страх. - Несчастный! - вскрикнул он непривычно торопливым голосом, так непохожим на его густой размеренный бас. - Пади на колени и проси дать тебе ангела-хранителя! Иначе обречен! Нельзя, нельзя без проводника в этом страшном мире. - У меня нет другого мира, - ответил я горько. - А тот, высший? Мир, где обитают наши бессмертные души? Он суетливо перекрестился, став похожим на нашего мэра, у того тоже такая же широкая морда и крестится похоже. - Мухи отдельно, - отрезал я, - котлеты отдельно. Но на душе было гадко. Бернард отстранил мою руку, другой прикрыв глаза, чтобы даже не встречаться со мной взглядом, будто я василиск или Азазелло, жестом отослал меня прочь, а сам чересчур поспешно ушел в конюшню. Я вернулся в помещение, выделенное нам, побродил, натыкаясь на столы и лавки. От разогретых за день солнцем каменных стен несло почти животным теплом, но я чувствовал, как по рукам пробегает дрожь, забирается вглубь, и так мелко-мелко трясется в подленьком страхе мое интеллигентное сердце. - Не надо, - сказал я вслух, убеждая сам себя и чувствуя, как это звучит красиво, возвышенно, но неубедительно. - Не надо мне никаких ангелов, пропагандистов, СМИ, проводников, поводырей, агитаторов! У меня есть голова. Своя. А в ней даже есть мозги! И разберусь сам. Темная комната внезапно вспыхнула. Я отшатнулся, ослепленный, обеими руками прикрыл лицо. Сквозь растопыренные пальцы видел только блистающий огонь, что залил все, будто прямо в комнате вспыхнуло солнце, а я прямо на его поверхности. Внутри огня высветилась фигура еще ярче, слепящая, чистая настолько, что у меня пересохло во рту и во внутренностях. В белом огне страшно полыхала... полыхал, постоянно меняясь, вырастая в размерах, исполинский человеческий силуэт. Он уперся головой в потолок, за спиной мерно колыхались крылья. Огромные, слепяще-белые, из огня, что искрился, но не обжигал, и я невольно вспомнил что-то про огонь, что возник в купине и тоже вроде бы не обжигал. Я открыл и закрыл рот, но слова не шли из перехваченного горла. А нечеловечески огромный голос, что заполнил, казалось, весь мир, грянул гневно: - Смертный! Тебе еще можно было... Теперь же помни, ты отказ