Искандер Фазиль / книги / Запретный плод


Текст получен из библиотеки 2Lib.ru

Код произведения: 15260 Автор: Искандер Фазиль Наименование: Запретный плод Фазиль ИСКАНДЕР ЗАПРЕТНЫЙ ПЛОД Рассказ По восточному обычаю, в нашем доме никогда не ели свинину. Не ели взрослые и детям строго-настрого запрещали. Хотя другая заповедь Магомета - относительно алкогольных напитков - нарушалась, как я теперь понимаю, безудержно, по отношению к свинине не допускалось никакого либерализма. Запрет порождал пламенную мечту и ледяную гордость. Я мечтал попробовать свинину. Запах жареной свинины доводил почти до обморока. Я долго простаивал у витрин магазинов и смотрел на потные колбасы со сморщенными и крапчатыми надрезами. Я представлял, как сдираю с них шкуру и вонзаю зубы в сочную пружинистую мякость. Я до того ясно представлял себе вкус колбасы, что, когда попробовал её позже, даже удивился, насколько точно я угадал его фантазией. Конечно, бывала возможность попробовать свинину ещё в детском саду или в гостях, но я никогда не нарушал принятого порядка. Помню, в детском саду, когда нам подавали плов со свининой, я вылавливал куски мяса и отдавал их своим товарищам. Муки жажды побеждались сладостью самоотречения. Я как бы чувствовал идейное превосходство над своими товарищами. Приятно было нести в себе некоторую загадку, как будто ты знаешь что-то такое недоступное окружающим. И тем сильней я продолжал мечтать о греховном соблазне. В нашем дворе жила медсестра. Звали её тётя Соня. Почему-то все мы тогда считали, что она доктор. Вообще, взрослея, замечаешь, как вокруг тебя дяди и тёти постепенно понижаются в должностях. Тётя Соня была пожилой женщиной, с коротко остриженными волосами, с лицом, застывшим в давней скорби. Говорила она всегда тихим голосом. Казалось, она давно поняла, что в жизни нет ничего такого, из-за чего стоило бы громко разговаривать. Во время обычных в нашем дворе коммунальных баталий с соседями она свой голос почти не повышала, что создавало дополнительные трудности для противников, так как часто, недослышав её последние слова, они теряли путеводную нить скандала и сбивались с темпа. Наши семьи были в хороших отношениях. Мама говорила, что тётя Соня спасла меня от смерти. Когда я заболел какой-то тяжёлой болезнью, она с мамой дежурила возле меня целый месяц. Я почему-то не испытывал никакой благодарности за спасённую жизнь, но из почтительности, когда они об этом заговаривали, как бы радовался тому, что жив. По вечерам она часто сидела у нас дома и рассказывала историю своей жизни, главным образом о первом своём муже, убитом в гражданскую войну. Рассказ этот я слышал много раз и всё-таки замирал от ужаса в том месте, где она говорила, как среди трупов убитых ищет и находит тело своего любимого. Здесь она обычно начинала плакать, и вместе с нею плакали моя мама и старшая сестра. Они принимались её успокаивать, усаживали пить чай или подавали воды. Меня всегда поражало, как быстро после этого женщины успокаивались и могли весело и как-то даже освежённо болтать о всяких пустяках. Потом она уходила, потому что должен был вернуться с работы муж. Звали его дядя Шура. Мне очень нравился дядя Шура. Нравилась чёрная кудлатая голова с чубом, свисающим на лоб, опрятно закатанные рукава на крепких руках, даже сутулость его. Это была не конторская, а ладная, доброкачественная сутулость, какая бывает у хороших старых рабочих, хотя он не был ни старым, ни рабочим. Вечерами, приходя с работы, он вечно что-нибудь чинил: настольные лампы, электрические утюги, радиоприёмники и даже часы. Все эти вещи приносились соседями и чинились, разумеется, бесплатно. Тётя Соня сидела по другую сторону стола, курила и подтрунивала над ним в том смысле, что он берётся не за своё дело, ничего не получится и тому подобное. "А посмотрим, как это не получится", - говаривал дядя Шура сквозь зубы, потому что у него во рту была папироса. Он легко и уверенно повёртывал в руках очередную починку, на ходу сдувая с неё пыль, и вдруг заглядывал на неё с какого-то совсем неожиданного бока. "А вот так вот и не получится, осрамишься", - отвечала тётя Соня и, пуская изо рта надменную струю дыма, угрюмо запахивалась в халат. В конце концов ему удавалось завести часы, в приёмнике возникали трески, обрывки музыки, а он подмигивал мне и говорил: "Ну что? Получилось у нас или нет?" Я всегда радовался за него и улыбкой давал знать, что я тут ни при чём, но ценю то, что он берёт меня в свою компанию. "Ладно, ладно, расхвастался, - говорила тётя Соня. - Убирай со стола, будем чай пить". Всё же в голосе её я улавливал тайную, глубоко скрытую гордость, и мне приятно было за дядю Шуру, и я думал, что он, наверное, не хуже того героя гражданской войны, которого никак не может забыть тётя Соня. Однажды, когда я, как обычно, сидел у них, зачем-то пришла сестра и они оставили её пить чай. Тётя Соня накрыла на стол, нарезала ломтями нежно-розовое сало, поставила горчицу и разлила чай. Они и до этого часто ели сало, предлагали и мне, но я неизменно и твёрдо отказывался, что всегда почему-то веселило дядю Шуру. Предлагали и на этот раз, не особенно, правда, настаивая. Дядя Шура положил на хлеб несколько ломтей сала и подал сестре. Слегка поломавшись, она взяла у него этот позорный бутерброд и стала есть. Струя чая, который я начал пить, от возмущения затвердела у меня в глотке, и я с трудом её проглотил. - Вот видишь, - сказал дядя Шура. - Эх ты, монах! Я чувствовал, с каким удовольствием она ест. Это было видно и по тому, как она ловко и опрятно слизывала с губ крошки хлеба, осквернённого гяурским лакомством, и по тому, как она глотала каждый кусок, глуповато замирая и медля, как бы прислушиваясь к действию, которое он производит во рту и в горле. Неровно нарезанные ломти сала были тоньше с того края, где она откусывала, - вернейший признак того, что она получала удовольствие, потому что все нормальные дети, когда едят, оставляют напоследок лучший кусок. Одним словом, всё было ясно. Теперь она подбиралась к краю бутерброда с самым толстым куском сала, планомерно усиливая блаженство. При этом она с чисто женским коварством рассказывала про то, как мой брат выскочил в окно, когда учительница пришла домой жаловаться на его поведение. Рассказ её имел двоякую цель: во-первых, отвлечь внимание от того, что сама она сейчас делала, и, во-вторых, тончайшим образом польстить мне, так как всем было известно, что на меня жаловаться учительница не приходила и тем более у меня не было причин бегать от неё в окно. Рассказывая, сестра поглядывала на меня, стараясь угадать, продолжаю ли я следить за ней или, увлечённый её рассказом, забыл про то, что она сейчас делает. Но взгляд мой совершенно ясно говорил, что я продолжаю бдительно следить за ней. В ответ она вытаращила глаза, словно удивляясь, что я могу столько времени обращать внимание на такие пустяки. Я усмехался, смутно намекая на предстоящую кару. В какое-то мгновение мне показалось, что возмездие наступило: сестра поперхнулась. Она начала осторожно откашливаться. Я заинтересованно следил, что будет дальше. Дядя Шура похлопал её по спине, она покраснела и перестала откашливаться, показывая, что средство помогло, а неловкость её была не такой уж значительной. Но я чувствовал, что кусок, который застрял у неё в горле, всё ещё на месте... Делая вид, что порядок восстановлен, она снова откусила бутерброд. "Жуй, жуй, - думал я, - посмотрим, как ты его проглотишь". Но видимо, боги решили перенести возмездие на другое время. Сестра благополучно проглотила этот кусок, по-видимому, она даже затолкнула им тот, предыдущий, потому что облегчённо вздохнула и даже повеселела. Теперь она особенно вдумчиво жевала и после каждого куска так долго облизывала губы, что отчасти просто показывала мне язык. Наконец она дошла до края бутерброда, с самым толстым куском сала. Прежде чем отправить его в рот, она откусила не прикрытый салом краешек хлеба. Таким образом она усиливала впечатление последнего куска. И вот она его проглотила, облизнув губы, словно вспоминая удовольствие, которое она получила, и показывая, что никаких следов грехопадения не осталось. Всё это длилось не так долго, как я рассказываю, и внешне было почти незаметно. Во всяком случае, дядя Шура и тётя Соня, по-моему, ничего не заметили. Покончив с бутербродом, сестра приступила к чаю, продолжая делать вид, что ничего особенного не случилось. Как только она взялась за чай, я допил свой, чтобы ничего общего между нами не было. Я отказался и от печенья, чтобы страдать до конца и вообще в её присутствии не испытывать никаких радостей. К тому же я был слегка обижен на дядю Шуру, потому что мне он предлагал угощение не так настойчиво, как сестре. Я бы, конечно, не взял, но для неё это был бы хороший урок принципиальности. Словом, настроение было испорчено, и я, как только выпил чай, ушёл домой. Меня просили остаться, но я был непреклонен. - Мне надо уроки делать, - сказал я с видом праведника, давая другим полную свободу заниматься непристойностями. Особенно просила сестра. Она была уверена, что дома я первым делом наябедничаю, к тому же она боялась одна ночью переходить двор. Придя домой, я быстро разделся и лёг. Я был погружён в завистливое и сладостное созерцание отступничества сестры. Странные видения проносились у меня в голове. Вот я красный партизан, попавший в плен к белым, и они заставляют меня есть свинину. Пытают, а я не ем. Офицеры удивляются на меня, качают головами: что за мальчик? Я сам себе удивляюсь, но не ем, и всё. Убивать убивайте, а съесть не заставите. Но вот скрипнула дверь, в комнату вошла сестра и сразу же спросила обо мне. - Лёг спать, - сказала мама, - что-то он скучный пришёл. Ничего не случилось? - Ничего, - ответила она и подошла к моей постели. Я боялся, что она сейчас начнёт уговаривать меня и всё такое прочее. О прощении не могло быть и речи, но мне не хотелось мельчить состояние, в котором я находился. Поэтому я сделал вид, что сплю. Она постояла немного, а потом тихонько погладила меня по голове. Но я повернулся на другой бок, показывая, что и во сне узнаю предательскую руку. Она ещё немного постояла и отошла. Мне показалось, что она чувствует раскаяние и теперь не знает, как искупить свою вину. Я слегка пожалел её, но, видно, напрасно. Через минуту она что-то полушёпотом рассказывала маме, и они то и дело смеялись, стараясь при этом не шуметь, якобы заботясь обо мне. Постепенно они успокоились и стали укладываться. Было ясно, что она довольна этим вечером. И сало поела, и я ничего не сказал, да ещё и маму развеселила. "Ну ничего, - думал я, - придёт и наше время". На следующий день мы всей семьёй сидели за столом и ждали отца к обеду. Он опоздал и даже рассердился на маму за то, что дожидалась его. В последнее время у него что-то не ладилось на работе, и он часто бывал хмурым и рассеянным. До этого я готовился за обедом рассказать о проступке сестры, но теперь понял, что говорить не время. Всё же я поглядывал иногда на сестру и делал вид, что собираюсь рассказать. Я даже раскрывал рот, но потом говорил что-нибудь другое. Как только я раскрывал рот, она опускала глаза и наклоняла голову, готовясь принять удар. Я чувствовал, что держать её на грани разоблачения даже приятней, чем разоблачать. Она то бледнела, то вспыхивала. Порой надменно встряхивала головой, но тут же умоляющими глазами просила прощения за этот бунтарский жест. Она плохо ела и, почти не притронувшись, отодвинула от себя тарелку с супом. Мама стала уговаривать её, чтобы она доела свой суп. - Ну конечно, - сказал я, - она вчера так наелась у дяди Шуры... - А что ты ела? - спросил брат, как всегда ничего не понимая. Мать тревожно посмотрела на меня и незаметно для отца покачала головой. Сестра молча придвинула тарелку и стала доедать свой суп. Я вошёл во вкус. Я переложил ей из своей тарелки варёную луковицу. Варёный лук - это кошмар детства, мы все его ненавидели. Мать строго и вопросительно посмотрела на меня. - Она любит лук, - сказал я. - Правда ты любишь лук? - ласково спросил я у сестры. Она ничего не ответила, только ещё ниже наклонилась над своей тарелкой. - Если ты любишь, возьми и мой, - сказал брат и, поймав ложкой лук из своего супа, стал перекладывать в её тарелку. Но тут отец так посмотрел на него, что ложка остановилась в воздухе и трусливо повернула обратно. Между первым и вторым я придумал себе новое развлечение. Я обложил кусок хлеба пятачками огурца из салата и стал есть, деликатно покусывая свой зелёный бутерброд, временами как бы замирая от удовольствия. Я считал, что очень остроумно восстановил картину позорного падения сестры. Она поглядывала на меня с недоумением, словно не узнавая этой картины и не признавая, что она была такой уж позорной. Дальше этого её протест не подымался. Одним словом, обед прошёл великолепно. Добродетель шантажировала, а порок опускал голову. После обеда пили чай. Отец заметно повеселел, а вместе с ним повеселели и все мы. Особенно радовалась сестра. Щёки у неё разрумянились, глаза так и полыхали. Она стала рассказывать какую-то школьную историю, то и дело призывая меня в свидетели, как будто между нами ничего не произошло. Меня слегка коробило от такой фамильярности. Мне казалось, что человек с её прошлым мог бы вести себя поскромней, не выскакивать вперёд, а подождать, пока ту же историю расскажут более достойные люди. Я уже хотел было произвести небольшую экзекуцию, но тут отец развернул газету и достал пачку новеньких тетрадей. Надо сказать, что в те довоенные годы тетради было так же трудно достать, как мануфактуру и некоторые продукты. А это были лучшие глянцевые тетради с чёткими красными полями, с тяжёлыми прохладными листиками, голубоватыми, как молоко. Их было всего девять штук, и отец раздал их нам поровну, каждому по три тетради. Я почувствовал, что настроение у меня начинает портиться. Такая уравниловка показалась мне величайшей несправедливостью. Дело в том, что я хорошо учился, иногда бывал даже отличником. Среди родственников и знакомых меня выдавали даже за круглого отличника, может быть, для того, чтобы уравновесить впечатление от нездоровой славы брата. В школе он считался одним из самых буйных лоботрясов. Способность оценивать свои поступки, как сказал его учитель, у него резко отставала от темперамента. Я представлял его темперамент в виде маленького хулиганистого чёртика, который всё время бежит впереди, а брат никак не может его догнать. Может быть, чтобы догнать его, он с четвёртого класса мечтал стать шофёром. Каждый клочок бумаги он заполнял где-то вычитанным заявлением: "Директору транспортной конторы. Прошу принять меня на работу во вверенную Вам организацию, так как я являюсь шофёром третьего класса". Впоследствии ему удалось осуществить эту пламенную мечту. Вверенная организация дала ему машину. Но оказалось, чтобы догнать свой темперамент, ему приходится мчаться с недозволенной скоростью, и в конце концов ему пришлось менять свою профессию. И вот меня, почти отличника, приравняли к брату, который, начиная с последней страницы, будет заполнять эти прекрасные тетради своими дурацкими заявлениями. Или к сестре, которая вчера уплетала сало, а сегодня получает ничем не заслуженный подарок. Я отодвинул от себя тетради и сидел насупившись, чувствуя, как тяжёлые, а главное - унизительные слёзы обиды перехватывают горло. Отец утешал, уговаривал, обещал повезти рыбачить на горную реку. Ничто не помогало. Чем сильнее меня утешали, тем сильнее я чувствовал, что несправедливо обойдён. - А у меня две промокашки! - неожиданно закричала сестра, раскрывая одну из своих тетрадей. Это было последней соломинкой. Может быть, не окажись у неё этой лишней промокашки, не случилось бы того, что случилось. Я встал и дрожащим голосом сказал, обращаясь к отцу: - Она вчера ела сало... В комнате установилась неприличная тишина. Я со страхом ощутил, что сделал что-то не так. То ли неясно выразился, то ли слишком близко оказались великие предначертания Магомета и маленькое желание овладеть чужими тетрадями. Отец глядел на меня тяжёлым взглядом из-под припухлых век. Глаза его медленно наливались яростью. Я понял, что взгляд этот ничего хорошего мне не обещает. Я ещё сделал последнюю жалкую попытку исправить положение и направить его ярость в нужную сторону. - Она вчера ела сало у дяди Шуры, - пояснил я в отчаянии, чувствуя, что всё проваливается. В следующее мгновение отец схватил меня за уши, тряхнул мою голову и, словно убедившись, что она не отваливается, приподнял меня и бросил на пол. Я успел ощутить просверкнувшую боль и услышал хруст вытягивающихся ушей. - Сукин сын! - крикнул отец. - Ещё предателей мне в доме не хватало! Схватив кожаную тужурку, он вышел из комнаты и так хлопнул дверью, что штукатурка посыпалась со стены. Помню, больше всего меня потрясли не боль и не слова, а то выражение брезгливой ненависти, с которой он схватил меня за уши. С таким выражением на лице обычно забивают змею. Ошеломлённый случившимся, я долго лежал на полу. Мама пыталась меня поднять, а брат, придя в неистовое возбуждение, бегал вокруг меня и, показывая на мои уши, восторженно орал: - Наш отличник! Я очень любил отца, и он впервые меня наказал. С тех пор прошло много лет. Я давно ем общедоступную свинину, хотя, кажется, не сделался от этого счастливей. Но урок не прошёл даром. Я на всю жизнь понял, что никакой высокий принцип не может оправдать подлости и предательства, да и всякое предательство - это волосатая гусеница маленькой зависти, какими бы принципами оно ни прикрывалось. __________________________________________________________________________ П 63. Поступок: Сборник рассказов / Составл. Е. Стрельцовой; Предисл. и комментарий С. Соловейчика; Рис. и оформл. А. Маркелова-Быстрякова. - Изд. 2-е. - Л.: Дет. лит. - 1991. - 160 с., ил. - Литературно-художественное издание. - Для младшего и среднего школьного возраста. ISBN 5-08-000282-4 В сборник вошли рассказы и отрывки из повестей современных советских писателей о воспитании характера, о попытках понять себя и других, об умении решаться на поступок. ИБ 12 162 Тираж 100 000 экз. Цена 1 р. 90 к. Редактор-составитель Е. М. Стрельцова Художественный редактор В. П. Дроздов Технический редактор О. Е. Иванова Корректоры И. В. Гармашева, Л. А. Ни __________________________________________________________________________ Текст подготовил Ершов В. Г. Дата последней редакции: 07.11.2002 О найденных в тексте ошибках сообщать по почте: vgershov@chat.ru Новые редакции текста можно получить на: http://vgershov.lib.ru/