Код произведения: 11597
Автор: Фирсов Владимир
Наименование: Возвращение
Владимир Фирсов
ВОЗВРАЩЕНИЕ
ЙННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННН»
є Авт.сб. "Звездный эликсир". - Москва, Знание, 1987, 192 с. є
є OCR and spellcheck by Andy Kay, 04 October 2001 є
ИНННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННННј
Из приказа по Институту времени: Росина Владимира - временно, до слушания
его дела Трибуналом Чести, - от полетов отстранить.
1
Он прекрасно понимал, что жить ему осталось несколько минут, потому что
чудес не бывает, и пытался сохранить последние душевные силы на то, чтобы
этот свой смертный путь пройти перед односельчанами твердо, с поднятой
головой. Но голова то и дело опускалась, словно шею ему оттягивала фанерка с
надписью "Партизан", и тогда он видел свои босые ноги, медленно разгребающие
свежевыпавший снег. Когда же он поднимал голову, то видел все приближающуюся
к нему желтую букву П, с перекладины которой свисала петля из толстой
веревки. Избитое тело болело, но эта боль воспринималась как-то странно,
словно во сне, когда тебя мучает кошмар, понимаешь, что он только снится
тебе, но проснуться не можешь.
Петля закачалась прямо перед лицом, а под ногами заскрипел шаткий ящик, и
он понял, что сейчас, через несколько секунд, жизнь оборвется. И тут его
охватило удивительное чувство, какое, наверно, бывает в жизни у человека
лишь единожды, в минуты высочайших свершений - таких, что превыше жизни и
смерти и других величайших ценностей на свете. Ощущение было ошеломляющим,
оно разом высветлило измученный ожиданием смерти мозг, сняло боль с
отмороженных ступней, со скрученных проволокой рук, прояснило зрение и слух.
Тогда он взглянул на своих палачей, и под его взглядом железное каре
дрогнуло, попятилось, побежало. Но взгляд был быстрее бега тяжелых
солдатских сапог, которые совсем недавно беспощадно били его в лицо, грудь,
живот, и он с радостной ненавистью видел, как настигнутые его взглядом
фашисты опрокидывались на снег и замирали, царапая коченеющими пальцами ту
землю, которую пришли поработить. Он хотел что-то крикнуть, но петля сдавила
горло, дыхания не хватало, и он вдруг подумал, как обидно умирать в тот миг,
когда свершилось величайшее в его жизни событие. И с этой мыслью он
проснулся.
Над его головой был белый потолок, за открытым окном шелестели под теплым
ветром березы, и от их дрожания по стене плясали веселые солнечные зайчики.
Боль в перехваченном веревкой горле исчезла. Он несколько секунд лежал
неподвижно, пытаясь осмыслить кошмарное видение, а когда память подсказала
ему, что это был вовсе не сон, резко сел на кровати, откинув одеяло.
В том, что приснившиеся ему события происходили на самом деле, он был
теперь уверен на сто процентов - ну, может быть, на девяносто девять с
половиной. Но раз он жив, не повешен, а лежит в удобной одноместной палате
госпиталя или больницы, значит, чудо все-таки случилось, и его спасли и даже
вывезли в тыл, потому что в прифронтовых госпиталях, где ему уже пришлось
побывать в самом начале войны, таких условий быть не может.
Его трезвый крестьянский ум деятельно заработал. Он внимательно оглядел
комнату. В ней не было ничего, кроме кровати да тумбочки рядом. Тумбочка
была не фанерная или деревянная, а неизвестно из чего - стекло не стекло,
металл не металл. На ней стоял графин с водой и стакан. Непривычным
показалось ему и окно - без рам, стекол и ставен, словно здесь никогда не
бывает холодов, дождей или ветров. Не иначе в Среднюю Азию отвезли, подумал
он, но тут же засомневался, потому что березы за окном выглядели совсем
по-русски. Тогда он оглядел себя: вначале пижаму, которая показалась ему
очень уж легкой и удобной (он снова не мог понять, из чего она сшита),
расстегнул пуговицы и увидел поперек своей груди цепочку шрамов от пуль и
еще какую-то белую пуговку, прилипшую к коже напротив сердца. Он попытался
отколупнуть ее, но в это время бесшумно открылась дверь и в комнату вошел
высокий загорелый человек в белом халате.
- Доброе утро, - произнес он неторопливо и сел на уголок кровати. - Я ваш
лечащий врач, зовут меня Сергей Иванович. Как вы себя чувствуете?
Голос у врача был красивый и певучий, но звучал слегка непривычно -
словно с каким-то иностранным акцентом.
- Хорошо, - коротко ответил раненый. Странные интонации в голосе врача
вызвали в нем затаенное чувство тревоги, причин которой понять он не мог, и
смотрел на своего собеседника во все глаза, еще не разделив ощущений сна и
пробуждения.
- Ну и замечательно, - улыбнулся врач. - Ранения у вас были тяжелые, но
сейчас все позади, опасности для жизни никакой. Функции мозга тоже, судя по
всему, не нарушены. Тем не менее, я задам вам несколько вопросов, главным
образом для проверки памяти. Итак, имя, отчество, фамилия?
- Дедом меня кличут, - буркнул в ответ раненый. Странный, словно не
русский певучий голос врача мешал ему отвлечься от кошмаров недавнего сна.
Ему в голову вдруг пришла дикая, сумасшедшая мысль, которая объяснила все
странности, - он все еще в плену, и все эти немецкие вежливые штучки -
только способ втереться в доверие и разузнать что-то об отряде. Ему
показалось подозрительным и не наше белье - он всю жизнь носил исподнюю
рубаху и кальсоны с завязками, а о пижамах и не слыхивал, - и сверкающая
тумбочка, словно не русскими руками сделанная, и такая просторная палата,
какой не может быть у армии, понесшей огромные потери, и странное, нерусское
окно без рам.
- Да, - согласился врач. - Дед - ваша партизанская кличка. Вы командир
Столбовского партизанского отряда. Нам рассказал об этом Владимир Росин - вы
его помните?
- Не знаю такого, - ответил Дед. Он действительно слышал эту фамилию
впервые и не знал, что так зовут летчика, прилетевшего к ним на чудной
секретной машине.
- Росин - это тот человек, которого вы отбили у немцев, из- за которого
попали в плен. Вы видели его мельком, в горячке боя, и имени его не знаете.
Поэтому пока не будем о нем говорить. Но мне неудобно называть вас Дедом, к
тому же, по-моему, вы моложе меня, а мне сорок лет. Скажите, вы помните, как
вас зовут?
"Ишь, как завертывает, - подумал с внезапной яростью раненый. - Хрен я
тебе скажу хоть слово. Три дня, три ночи терзали - не добились, так теперь
лаской хотите?"
- Не помню! - закричал он с ненавистью. - А вот что помню хорошо - что
вас, гадов, разбили под Москвой, и драпаете вы теперь без порток по русскому
морозу, и будете драпать аж до самого Берлина! И больше ничего я тебе,
фашистская сволочь, не скажу!
Сердце у него бешено колотилось. Он откинулся на подушку и даже не
обратил внимания на странную, не то металлическую, не то стеклянную, змею,
которая поднялась из-за кровати и на миг прижалась к его плечу. Он глядел на
врача ненавидящим взглядом, а тот... тот растерянно хлопал глазами, затем
рассмеялся - прямо закатился от смеха, потом вдруг посерьезнел, вытер слезы.
- Мы все могли предположить, - сказал он, поднимаясь с кровати, - но что
вы примете нас за фашистов... - Он развел руками. - Я пока вас покину, вы
поспите, успокойтесь. Через несколько дней вас отвезут в Москву, и тогда мы
сможем снова побеседовать. И с Росиным вы повидаетесь - в лицо-то вы его,
надеюсь, помните?
В дверях он остановился и повернулся к раненому.
- У меня нет сомнений в полном вашем выздоровлении. Память ваша в
порядке, поскольку вы прекрасно помните о разгроме фашистов под Москвой. Так
что мои вопросы об имени теперь, наверно, не нужны. Отдыхайте, Николай
Тимофеевич... И еще прошу вас - не снимайте пока датчики. - Он показал
пальцем себе на грудь.
Раненый хотел остановить врача, спросить, откуда тот вызнал его имя, как
дела на фронте - ведь сейчас уже лето, а за полгода многое могло измениться,
но тело сделалось каким-то воздушным, невесомым, мысли ленивыми, язык
неповоротливым. Он покосился на змею, которая опять замаячила над его
плечом, и закрыл глаза.
2
Последующие дни он много размышлял, пытаясь осознать происходящее. Память
его работала превосходно, он в деталях вспомнил и свой плен, и свою казнь, и
многое другое. Не мог он только понять одного: откуда ему стало известно о
разгроме фашистов под Москвой. Почему-то ему казалось, что он слышал об этом
по радио, но здесь явно концы с концами не сходились, поскольку в их деревне
не только радио - электричества не было с самого прихода немцев.
Врач Сергей Иванович появлялся совсем ненадолго, щупал пульс, спрашивал
об аппетите и исчезал, не отвечая на вопросы. Кормили его превосходно - в
соседней комнате две смешливые девицы, обе в белом, словно невесты, ставили
перед ним тарелки с такими разносолами, что аж слюнки текли. Что было плохо
- так это полное отсутствие курева, да и стопку выздоравливающему никто
поднести не догадался. Николай Тимофеевич хотел попросить девиц принести ему
хотя бы махорочки, да застеснялся, понимая, что без денег нынче курева не
достанешь, а денег у него, естественно, не было.
Девицы были хохотушки, но какие-то чудные, на вопросы не отвечали и лишь
твердили, что ему волноваться вредно, а надо гулять, дышать воздухом да
побольше кушать. Николай Тимофеевич никак не мог понять, действительно они
такие бестолковые или только притворяются перед ним - вроде обе красивые,
собой ладные, высоченные, все у них на месте, есть на что поглядеть, обе
чистюли и старательные: он как-то зашел в комнаты, когда они там убирались,
так поразился - они словно не полы протирали, а танцевали какой-то
диковинный танец. В этот момент они были как кошки бенгальские, правда,
всего на миг, пока на него не оглянулись, а так были девки как девки, но
даже на самый пустяковый вопрос ответить не могли. Он спросил их как-то,
какое сегодня число, так и то захихикали, фыркнули сквозь смех: "Десятое" -
и мигом шастнули за дверь. Вот тебе и вся информация. Десятое! Ему не число,
а месяц было интересно знать, сколько он в беспамятстве провалялся, потому
что вешать его вели в декабре, а сейчас в саду березы вовсю зеленели, птицы
чирикали, да шмель толстый, мохнатый с гудением по цветам елозил.
Сад был очень большой, скорее даже не сад, а кусок леса, отгороженный
высоким забором, за которым тоже виднелся лишь лес. Николай Тимофеевич гулял
по тропинкам, отдыхал на удобных скамейках, читал - газет ему не давали,
ссылаясь на запрещение врачей, но на книги не скупились. Девицы приволокли
ему две охапки классиков - Пушкина, Гоголя, Бальзака. В детстве и юности
читать Николаю было некогда, потом сельские заботы, женитьба да дети и вовсе
времени не оставили, и сейчас он с радостью решил наверстать упущенное и
первым делом взялся за "Войну и мир" - четыре опрятных, чистеньких томика,
выпущенных совсем недавно - на титульном листе был обозначен 1941 год. В
школе, он помнил, они Толстого проходили, но тогда он этого романа не читал
- вся их деревенская библиотека умещалась в сельсоветовском шкафу, и были
там, как запомнилось Николаю, воспоминания челюскинцев, роман Вальтера
Скотта "Ивангое" и множество стихов, которыми парень по молодости пренебрег.
Сейчас делать было нечего, как только копить здоровье, и Николай Тимофеевич
целыми днями читал или думал. Думал он в основном о войне.
О том, что происходит на фронтах, ему ничего не говорили, сколько он ни
расспрашивал. Единственное, что ему сообщили, это то, что фашисты повсюду
разбиты, а о подробностях умалчивали, ссылаясь на запрещение медицинской
науки. Сергей Иванович в свои короткие визиты от всех вопросов отмалчивался,
говорил, что еще не время. Сильными пальцами мял живот и грудь, не очень
внимательно выслушивал через трубочку сердце и легкие, девицы ставили ему
градусник - тем все и ограничивалось. Ни таблетками, ни уколами Николаю не
докучали:
видимо, все шло хорошо и без них. Чувствовал он себя вполне здоровым,
только слабым, но и это с каждым днем проходило.
Обратил внимание Николай Тимофеевич на удивительную способность врача
сразу успокаивать любую боль - потрогает, помнет руками, иногда слегка,
иногда очень сильно, а иной раз и не прикоснется вовсе, а только поводит
ладонями, словно паутину в темноте собирает, и боль становится тише, тише и
вот уже уходит совсем, а доктор проведет перед лицом, словно погладит,
скажет "спите", и глаза сами закрываются. К счастью, боли появлялись все
реже и очень ненадолго, да и доктор словно в воду смотрел - стоило начаться
боли, он уже тут как тут, хоть днем, хоть ночью. Николай Тимофеевич
поудивлялся вначале такому совпадению, а потом удивляться перестал и понял,
почему нигде нет даже кнопки, чтобы позвать на помощь в случае чего, - в
хороших больницах, он слышал, обязательно должны быть звонки в каждой
палате. Но тут прекрасно обходились и без них.
Вскоре произошел странный случай. Однажды Николай Тимофеевич попросил
бумагу и карандаш, чтобы отписать в свою деревню о здоровье и прочем, - он
надеялся, что семья его уже вернулась из эвакуации или хоть весточка пришла
от них. Это простое требование вызвало на миг тихую панику у девиц, потом
они опять фыркнули, словно он им анекдот рассказал, и умчались галопом. Ни
бумаги, ни карандаша ему так и не принесли. На следующий день он спросил об
этом доктора - тот сделал круглые глаза, обещал накрутить девкам хвосты,
чтобы не забывали, однако дело так и не сдвинулось. Ничего не понимая,
Николай Тимофеевич решил не уступать - он не мог поверить, чтобы ученые
медики не сыскали в своих научных институтах завалявшегося листочка, и
пригрозил, что вырвет страницу из какой-нибудь книги. Тогда ему принесли
наилучшей бумаги, а вместо чернил или карандаша дали заостренную палочку все
из того же неизвестного материала - не то стекло, не то металл. Однако
писала эта палочка не хуже той довоенной авторучки фабрики "Сакко и
Ванцетти", которой он подписывал ведомости в своем колхозе, - не кляксила,
не пачкалась, не засыхала. Случайно Николай Тимофеевич обнаружил у нее
замечательное свойство - оказывается, тупым концом можно было одним
движением бесследно стирать написанное, не причиняя ни малейшего ущерба
бумаге. При очередном визите доктора он выразил ему свое восхищение
качеством заграничной новинки.
- Подумаешь, новинка, - фыркнул тот. - Древние греки называли это
"стило". Одним концом писали на восковой дощечке, другим стирали - работали
над стилем. А это лишь новое техническое решение...
Так или иначе, но письмо в родную деревню было написано, сложено
треугольничком и передано для отправки в собственные руки лечащего врача.
Правда, на вопрос об обратном адресе тот замялся, а потом сказал, что
напишет его сам.
- Да вы, наверно, там раньше письма очутитесь, - сказал он, разглядывая
адрес. - Здоровье уже в полном порядке, так что завтра- послезавтра мы с
вами съездим в Москву, покажем вас ученым, а потом вы свободная птица...
Сможете поехать домой - это ведь совсем рядом... - Он задумался, глядя
прозрачными глазами на своего пациента с какой-то внутренней тревогой, а
потом спросил словно невзначай: - Вы ведь небось на фронт сразу запроситесь?
- А можно будет? - Николай Тимофеевич думал об этом постоянно, но не
знал, берут ли теперь в Красную Армию после тяжелых ранений. Первый раз он
был ранен под Вязьмой, провалялся в госпитале до морозов, после чего был
направлен в родные места для формирования партизанского отряда, однако едва
добрался до места, как нагрянули немцы.
- Почему же нельзя... - медленно произнес врач, словно к чему-то
прислушиваясь. - Вам теперь все можно будет... Даже на фронт...
Николай Тимофеевич еще раз взглянул на своего собеседника - мужик что
надо, ростом под два метра, хотя и тонкий в бедрах, ручищами лом может
согнуть, а прикоснется мягко - любая боль уходит. Как говорится, врач от
бога. Такому в медсанбате цены нет. Видно, не раз просился, да не пускают -
ишь, глаза какие грустные.
- А вам что - нельзя? - тихо спросил, почти шепотом.
- А мне нельзя. - Доктор сразу подобрался, сделался колючим, как еж, и
тут же ушел, унося в своих чудодейственных руках треугольник солдатского
письма.
В неторопливой больничной жизни было два странных обстоятельства, над
которыми Николай Тимофеевич подолгу размышлял. Первым фактором был
ежедневный дождь, который начинался почему-то всегда в три часа, когда глаза
после обеда так и слипались. Кончался он тоже словно по расписанию - ровно
через час. Большие часы с бегающей секундной стрелкой висели напротив
кровати, и Николай Тимофеевич довольно скоро заметил, что дождь начинается и
кончается минута в минуту. Вначале он решил, что это искусственное
поливание, вроде того, что до войны пробовали на полях в соседнем колхозе,
но однажды дождь был даже с громом и молнией, небо почернело, березы под
окном согнулись от ветра. Задремавший было Николай Тимофеевич спросонок
поплелся закрывать окно, забыв, что оно без рам, и тут проснулся
окончательно, потому что сразу за подоконником дождь рушился стеной, а в
комнате и на подоконнике не было ни капли. Он осторожно высунул руку - ее
сразу окатило холодной водой. Девицы, когда он спросил про такие странности,
зафыркали, как всегда, и предположили, что все дело в отсутствии ветра. При
этом они безбожно врали, потому что на его глазах одна из берез в саду была
этим самым отсутствующим ветром сломана пополам.
Вторым обстоятельством была полная ненадобность в бритье. В отряде
партизаны звали своего командира Дедом не за возраст, а за пышную бороду,
которую тот отпустил еще перед войной для солидности, чтобы прикрыть узкий,
по его мнению, подбородок. Неожиданно жена заявила, что с бородой он стал
просто красавец... Фашисты эту бороду поджигали никелированной зажигалкой -
это последнее, что он помнил о ней. Теперь он был гладко выбрит - ни бороды,
ни усов - и нигде не появлялось даже щетины, сколько он ни щупал себя перед
зеркалом. Поразмыслив, он решил, что тут виноваты лекарства, которыми его
лечили, пока он был в беспамятстве, - здоровье вернули, а бороды лишили.
Впрочем, невелика потеря.
Огромное зеркало, в которое он себя рассматривал, занимало полстены в
ванной комнате, напоминавшей скорее храм санитарии и гигиены.
Столбовские жители мылись в бане, но замужняя сестра Николая Тимофеевича
жила в Марьиной Роще в Москве, в квартире со всеми удобствами, в том числе с
обширной ванной комнатой, казавшейся деревенскому жителю пределом мечтаний.
Однако то, что он увидел здесь, превосходило жалкие "удобства" Марьиной Рощи
в сказочное число раз. Ванна была такая, что хоть плавай;
в углу находился душ, который бил и сверху, и снизу, и сбоку, причем вода
по комнате не разбрызгивалась, а падала на мягкий синий квадрат пола и
куда-то всасывалась; рядом с синим квадратом был красный квадрат - стоило на
него встать, как тебя со всех сторон обдувало теплым воздухом, который
приятно покалывал и пощипывал тело - ну словно в нос газировкой шибало;
в шкафу, едва протянешь к нему руку, открывалась дверца, и оттуда
высовывалась чистая, проглаженная и горячая простыня; ношеное белье надо
было не жалеючи кидать в какой-то ящик, из которого оно исчезало неведомо
куда, а чистое белье - исподнее и верхнее - было наготове в другом шкафу.
Все это сияло и сверкало идеальной чистотой и вдобавок не требовалось ни
мыла, ни мочалки: вода из душа и крана лилась, видно, с мылом, то розовая,
то зеленая, а обычная лилась уже потом. Девицы предупредили его, что цветную
воду глотать не следует - вреда не будет, но и пользы тоже. Зубная щетка
была с батарейкой - она жужжала и елозила в руке, так что зубы вроде сами
чистились. Такое новшество Николаю Тимофеевичу не понравилось, но, поскольку
другой не было, он смирился и стал привыкать к тому, что дали.
Вдобавок ко всему вся эта санитарно-гигиеническая роскошь была
автоматической - не требовалось вертеть краны, вода начинала литься сама,
едва встанешь под душ или протянешь руку к умывальнику. Правда, после
концертов Термена, о которых не раз писали в газетах (Деду даже запомнилось
название инструмента - "терменвокс": на нем надо было играть, не прикасаясь
руками), все эти устройства Николая Тимофеевича не очень поразили. Он
удивлялся только, что в тяжелое военное время нашлись деньги на подобную
ерунду, без которой вполне можно обойтись. Вот парную бы, да веничек, да
кваску побольше - и попить, и квасного духу поддать - это была бы жизнь!
3
Однажды утром он открыл глаза и увидел вокруг себя незнакомую обстановку
- не пустую больничную комнату, а прекрасный гостиничный номер с коврами на
полу, мягкими креслами, картинами на стенах и так далее. Рядом с кроватью на
спинке кресла висел костюм - видать, очень дорогой, и повесили его здесь, а
не в шкафу, для того чтобы Николай Тимофеевич сразу заметил приколотый к
нему орден Красной Звезды и круглую незнакомую медаль на полосатой ленточке,
на которой он прочитал слова "За оборону Москвы".
- Доброе вам утро, Николай Тимофеевич! - раздался за его спиной голос
доктора. Как всегда, тот появился, словно почувствовав, что его ждут. -
Умывайтесь, одевайтесь и на завтрак! Мы находимся в гостинице Академии наук,
с вами очень хотят поговорить наши ученые. Я знаю, у вас масса вопросов, и
сегодня вам на все ответят. Это ваш костюм - как, нравится?
- А орден, медаль... откуда? - глухо спросил Николай Тимофеевич,
рассматривая награды.
- А это за то, что вы храбро сражались под Москвой. И еще за спасенных
детей - помните?
- Неужели спасли? Удалось, значит...
Невероятная эта история помнилась ему во всех подробностях. Сразу после
прихода фашистских войск разведчики донесли, что немцы хватают детей в
окрестных деревнях и куда-то увозят. Вскоре удалось установить, куда - в
одном из подмосковных санаториев фашисты устроили госпиталь для своих
раненых офицеров - а их было превеликое множество, поскольку каждый шаг к
Москве оплачивали враги великой кровью. Вот эту-то кровь и вознамерились
ученые душегубы в белых халатах брать у русских детей для спасения своих
раненых. Поверить в подобное было невозможно, но разведчики поверили сразу -
так плакала и заламывала руки рассказавшая об этом старуха, которую фашисты
допустили убирать грязь в операционных.
Жуткое известие потрясло людей. Партизаны проявили чудеса изворотливости,
чтобы все вызнать, - и вызнали. Наблюдатели с рассвета до заката недвижно
лежали в сугробах, засекая смену караулов; неосторожный обер-лейтенант из
легкораненых, спьяну отправившийся куда-то в одиночку, поплатился за это
жизнью, но перед смертью рассказал все, что знал; партизаны осторожно
опросили каждого из местных жителей, кто хоть раз побывал на территории
госпиталя. Словом, они узнали все, но сделать ничего не могли: уж очень
хорошо охраняли фашисты свое раненое воинство, и соваться с дюжиной винтовок
против крупнокалиберных пулеметов было бы самоубийством. Партизаны и на это
бы пошли, чтобы спасти детей, но предприятие представлялось настолько
безнадежным, что властью командира Николай Тимофеевич запретил и думать об
этом и очередные доклады разведки о том, сколько прозрачных детских трупиков
было сброшено сегодня в овраг возле госпиталя, выслушивал в одиночестве. Ему
не хотелось, чтобы видели партизаны, как молча, с неподвижным лицом плачет
их бесстрашный Дед.
Среди партизан был парнишка, знавший территорию санатория как свои пять
пальцев. Его-то и послал командир на восток с приказом добраться до Красной
Армии и все рассказать - где держат детей, где казарма охраны, откуда проще
подобраться к пулеметным вышкам... Парень ушел, и никто не знал, выполнил он
приказ или нет. В отряде не было даже приемника, связь с соседями установить
не удалось, а немцы брехали, что Москва давно взята и бои идут чуть ли не за
Уралом...
Теперь Николай Тимофеевич узнал, что Ванюша все-таки дошел - идти ему
пришлось не до Урала, а гораздо ближе. Подробностей Сергей Иванович не
рассказал, потому что не знал их сам, но уже вечером Николаю Тимофеевичу
стало известно все - как в непролазной глуши пересек фронт лыжный отряд
комсомольцев, как пятьдесят километров бежали они по немецким тылам, как
бесшумно были сняты часовые, как летели в окна казармы тяжелые
противотанковые гранаты, как обезумевшие от страха перед возмездием враги
выскакивали в нижнем белье на страшный мороз, бежали в темноту по сугробам и
падали от пуль, с каким ужасом глядели раненые фашисты на русских бойцов,
когда те вылавливали по палатам ученых палачей (был строжайший приказ
раненых даже пальцем не трогать, а как хотелось их перестрелять - ведь это
им переливали кровь, высосанную из русских мальчишек и девчонок), как
торопливо закутывали бойцы истощенных, обескровленных ребятишек, как несли
их, дрожащих, невесомых, к саням, как мчались в них навстречу прорывающимся
танкам Катукова...
Но все эти рассказы были потом, а сейчас ждали другие заботы. Николай
Тимофеевич наспех умылся (удобства у академиков были в точности такие, как в
больнице, ничуть не лучше, и он даже слегка возгордился этим), и после
завтрака они пошли. Кабина лифта понесла их куда-то вниз. В большом кабинете
ожидали четверо мужчин. Они представились. Странные имена троих ничего не
сказали Николаю Тимофеевичу (он только удивился, увидев здесь огромного
негра, черного как сажа), а фамилия и лицо последнего показались ему
знакомыми, и он вопросительно оглянулся на врача.
- Да, да, это тот самый Владимир Росин, спасая которого, вы попали в
плен, - подтвердил старший из присутствующих, профессор Свет.
- Ну, здравствуй, летчик, - сказал Николай Тимофеевич, тряся сильную,
загорелую руку. - Значит, выбрался ты к своим все-таки...
Ему припомнился необыкновенный аппарат, на котором прилетел к ним Росин,
- ни на что не похожее сооружение, в открытый люк которого фашисты не могли
войти, как ни пытались. Каждого, кто приближался к аппарату, останавливала и
отбрасывала непонятная сила - словно невидимая резина, обладавшая прочностью
стали. Партизаны в бинокль видели, как однажды фашисты подкатили к аппарату
пушку и выстрелили почти в упор. Отлетевшими неожиданно далеко осколками
ранило несколько солдат, а аппарату хоть бы что... Выручить пилота
сверхсекретной машины из вражеского плена было просто необходимо.
- Рассаживайтесь, товарищи, - сказал Нгоро - верзила негр, сияя
ослепительно белыми зубами. - Пора рассказать нашему гостю все, что с ним
случилось.
После некоторой паузы, переглянувшись с остальными, профессор Свет
вздохнул, словно собрался прыгать в холодную воду, и заговорил:
- Дорогой Николай Тимофеевич! Ваш лечащий врач, Сергей Иванович, сообщил
нам, что здоровье ваше восстановлено полностью. В полном порядке и ваша
память. Вы знаете, что попали в плен, были тяжело ранены и что благодаря
контрнаступлению советских войск под Москвой вас удалось спасти. Остальное
вам неизвестно, и у вас естественно накопилось огромное количество вопросов,
на которые почему-то никто не хотел вам отвечать - даже на самые простейшие.
Сейчас мы ответим на все. Как дела на фронте, где теперь воюют ваши
партизаны и многое другое. Начну с самого простого.
Для начала расскажу, как вам удалось уцелеть. Вас спас Владимир Росин -
он вывез вас на своем аппарате из немецкого тыла, и это помогло врачам
сохранить вашу жизнь. Так что вы с ним квиты.
Беда случилась с вами в декабре, а теперь лето. Вы, естественно, поняли,
что очень долго были без сознания. Это так, но теперь вы здоровы, совершенно
здоровы, и вам непонятно, почему мы держим вас здесь взаперти, когда идет
война. Сергей Иванович сказал, что вы рветесь в действующую армию. Вы вполне
здоровый, обученный боец призывного возраста, и теперь, когда территория,
где вы партизанили, освобождена, вы, конечно, будете проситься на фронт. Я
не ошибся?
- Буду, - ответил Николай Тимофеевич. - У меня с фашистами свои счеты.
Мне бы еще того фрица найти, что допрашивал меня...
Сидевший в углу Росин заворочался в кресле.
- Извини меня, Дед, - сказал он, подходя к столу. - Вот, возьми на память.
Он со стуком поставил на зеркальную столешницу сверкающую никелированную
зажигалку с готической надписью "Gott mit uns" и подогнувшим лапки черным
пауком - свастикой в красном кружочке. Все с недоумением смотрели на
незнакомую вещь. Сердце у Николая Тимофеевича заколотилось. Он поднялся,
взял зажигалку, крутанул колесико - вспыхнул желтый язычок пламени, словно
высветив темные углы крестьянской избы и засученные рукава на руках
обер-лейтенанта, подносящих эту зажигалку к его лицу... Он поднял глаза на
Росина.
- Извини меня, Дед, - повторил тот. - Пристрелил я его как собаку... Он
ведь и меня допрашивал...
- Владимир... - укоризненно прогудел четвертый собеседник, которого звали
Ким. - Мы же договорились...
- Да, как собаку! - в запальчивости крикнул Росин. - И еще встречу -
снова пристрелю! И не только его - любого! Их всех до единого надо
перестрелять!
Тут он словно осекся, пробормотал: "Извините" - и снова сел в кресло. В
комнате воцарилось молчание.
Партизанский командир удивленно оглядел присутствующих. Вспышка Росина
была ему понятна: так говорил и думал каждый, но здесь его слова были
восприняты как-то странно, и ученые смотрели на Росина явно осуждающе.
- Мы несколько отвлеклись, - произнес наконец Свет, когда молчание стало
тягостным. - Продолжим. Итак, Николай Тимофеевич, вы хотели бы попасть на
фронт. Проблема эта непростая...
Он сделал паузу, и Николай Тимофеевич, которого зажигалка вывела из
равновесия, бурно запротестовал:
- Вы же сами сказали, что я совершенно здоров. Поэтому, извините, не
понимаю, в чем проблема. Профессор переглянулся с остальными.
- Проблема в том... что война уже кончилась!
- Кончи...лась? Совсем кончилась? - пробормотал ошеломленный партизан. -
Так быстро?
Между учеными словно искра пробежала, но они молчали, только врач подошел
вплотную и потихоньку опустил руку на плечо своего пациента.
- И чем же она кончилась? - напряженно спросил Николай Тимофеевич. Мысли
его метались. Самые невероятные предположения теснились в его голове - одно
нелепей другого. Сергей Иванович провел ладонями у его висков, словно
успокаивая. Сразу стало легче, напряжение спало, да и ученые вдруг
заулыбались.
- Война окончилась нашей полной и окончательной победой, - ясным голосом
сказал Свет. - Гитлер во время штурма Берлина отравился, его подручные были
схвачены и по приговору международного трибунала повешены. Сегодня фашизм
уничтожен на всей планете - полностью и навсегда!
- Сколько же война продолжалась? - В мыслях у Николая Тимофеевича был
полный сумбур, но одно он понимал - такие дела быстро не делаются.
- Война была долгой и кровавой. Она унесла двадцать миллионов жизней
только у нас и длилась четыре года.
- Четыре года... Так, значит, сейчас сорок пятый год? Свет отрицательно
покачал головой. - Нет, не сорок пятый. После войны прошло много времени...
Очень много...
- Какой же сейчас год? - глухо произнес Николай Тимофеевич. Перед его
глазами опять встала все та же картина: простоволосая жена, перед отъездом в
эвакуацию со слезами обнимающая его, зареванные детишки, узлы на санях с
какими-то вещами - вроде даже самовар прихватили - комья снега из-под
лошадиных копыт...
- Чуть позже я вам отвечу. А сейчас у меня самого есть к вам вопрос.
Скажите, какие из тех книг, что мы вам дали, вы успели прочитать?
- "Войну и мир" начал, первый том. - Вопрос был явно нелепый, но ответа,
видимо, очень ждали.
- Там был еще роман Герберта Уэллса...
- "Война миров"? Да я его в школе прочел. Посмотрел бы автор на нашу
войну...
- Но в той же книжке был еще один роман - "Машина времени". Его вы читали?
- Полистал только. По-моему, скукотища изрядная. - Но о чем там идет
речь, уловили? - Какую-то машину там изобрели. У нас в деревне был
тракторист безногий, так вот он себе такую сделал - с рычагами.
- Еще один вопрос. Вы Москву знаете? Бывали в ней? Николай Тимофеевич
кивнул. К сестре в Марьину Рощу он наведывался не раз, костюм в Пассаже
покупал, а в ЦУМе - патефон с пластинками. Утесов, Шульженко, Александрович,
Козин...
- Тогда посмотрите сюда, - профессор показал на стену.
И в ту же секунду стена исчезла, и за ней раскрылась Красная площадь -
красный кирпич древних зубчатых стен, мрамор Мавзолея, неподвижные фигуры
часовых. По брусчатке площади бродили веселые, необычно одетые люди, под
ногами у них сновали голуби, легкий ветер колыхал флаг над куполом дворца...
В первый момент Николай Тимофеевич решил, что это кино, но на кино это не
походило. Просто не стало стены, и он видел Красную площадь через огромный
проем. Но тут изображение стало стремительно вырастать, и вот уже перед ним
был только Мавзолей, и огромные буквы на нем - ЛЕНИН. Затем картина
сменилась, появился Большой театр, перед ним били фонтаны и тоже гуляли
веселые люди. Потом театр поехал в сторону, и Николай Тимофеевич перестал
что-либо узнавать - здания вокруг были странные, огромные, сплошь из стекла.
Опять мелькнула кремлевская стена - он словно мчался к ней через площадь,
уголком глаза отметив справа знакомые здания Манежа и университета, он тут
же забыл о них, потому что чудесным способом поднялся в воздух, перелетел
через решетку Александровского сада и замер перед языком пламени, трепещущим
над мраморной пятиконечной звездой. Профессор Свет что-то говорил ему, но он
не понимал ничего - все слова оставались за порогом сознания, а он продолжал
идти, ехать, мчаться, лететь по улицам небывалой, невозможной Москвы - то
рядом с забавными карапузами, таращившими на него круглые глазенки, то в
стремительном полете над крышами.
Он видел здания небывалой вышины и прозрачные трубы над городом, в
которых скользили прозрачные каплевидные поезда, обгонял диковинные
автомобили, не похожие ни на что, спиралью взлетел чуть не к самому небу
вокруг бетонной иглы неимоверной длины - верхняя часть вся была в каких-то
железных прутьях, словно ерш для чистки ламповых стекол. На самой ее
макушке, выше облаков, развевался красный флаг, а рядом с флагом летели двое
на прозрачных крыльях - похоже, парень с девкой, - кувыркались в небе,
смеялись и дурачились, ошалев от солнца, неба и любви... Потом все исчезло,
стена комнаты вернулась на место, и постепенно Николай Тимофеевич осознал,
что он по-прежнему сидит все в том же кабинете.
- Что это? - тихо спросил он после долгой паузы.
- Это Москва, сегодняшняя Москва, - ответили ему. - Это тот самый город,
защищая который, и вы, и миллионы других людей шли на бой с фашизмом, шли на
смерть и муки.
- Но ведь такое не сделать и за двадцать лет. Сколько же времени прошло?
- еле слышно спросил Николай Тимофеевич, уже предугадывая ответ и страшась
его. - Какой теперь год?
Они смотрели на него с жалостью и тревогой.
- Год вам ничего не скажет, - ответил Свет тихо, - у нас теперь другое
летосчисление. А война закончилась пятьсот лет назад.
4
Заседание Трибунала Чести тянулось долго. Страсти разгорелись, участники
порой забывали, что они собрались решить судьбу Владимира Росина, и
пускались в дебри хронофизики и хроноистории, проецировали на экран зала
заседаний то сложнейшие математические выкладки, то алгоритмы, заданные
мозгу Института времени, а то и просто несли ахинею, пытаясь прикрыть
слабость своих аргументов красноречием. Не терял спокойствия, наверное, лишь
виновник всей этой кутерьмы Росин. Войдя в зал, он плюхнулся на ближайшее
кресло и вот уже третий час с философическим видом разглядывал потолок,
словно происходящее в зале его совсем не касалось. Николай Тимофеевич,
наоборот, места себе не находил, извертелся в кресле, все время хватал
Владимира за руку и громким шепотом - чуть ли не на весь зал - возмущался
несправедливыми нападками на своего спасителя, а защитникам Росина несколько
раз бурно аплодировал. На него вначале оглядывались, но председатель
Хроносовета профессор Свет объяснил, кто он такой, и на него перестали
обращать внимание.
Во время перерыва Росин отвел Деда обедать на крышу, откуда вся Москва
была как на ладони. Дед, быстро освоивший обращение с шифратором, сам
заказывал блюда автомату, но ел невнимательно - рассматривал город, задрав
жидкую бороденку, провожал взглядом аэропоезда, дирижабли туристов, летунов
с разноцветными крыльями.
- Теперь я понимаю, почему твои дурехи мне голову морочили. Да и ты
тоже... - Он подмигнул сидевшему с ними врачу.
Тот засмеялся.
- Одна из них - профессор психологии, вторая тоже известный медик. Просто
им был дан строжайший приказ. Мы ведь не знали, как вы отнесетесь к тому,
что попали в XXV век. Было решено создать вам знакомую обстановку, только из
этого ничего не вышло. Ну книги, скажем, взяли из хранилища под страшные
клятвы - ведь это большая редкость, мы все пишем на кристаллы. А вот
фанерную тумбочку достать не смогли. Фанеру лет триста как не выпускают. Во
всем были проблемы - одежда, карандаш, бритье. Гигиенисты, например, пришли
в ужас, когда кто-то предложил сделать для вас старинную ванную комнату -
без лучевой стерилизации. А карандаш! Его и в музее не найдешь... Кстати,
вот ваше письмо. Как вы понимаете, нам его отправлять некуда. А вы завтра
будете дома, и сами все разузнаете.
После обеда споры продолжались. Кто-то предложил поставить вопрос на
голосование, но желающих выступить и сказать свое веское слово оказалось
столько, что голосование пришлось отложить. Случай был уникальный,
прецедентов не имеющий, и к тому же надо было решить судьбу человека. То,
что Росина следовало наказать, понимали все, но вот нажать кнопку выбора и
тем вынести решение, ни у кого рука не поднималась.
О том, что заседание трибунала будет бурным, Росин знал заранее.
- Вопрос о вмешательстве в прошлое, - рассказал он Деду, - дискутируется
уже лет пятьдесят, с тех пор как Гордеев и Ямамото доказали возможность
проникнуть в него. Но это все были досужие рассуждения, потому что первые
аппараты - интрахроновизоры - позволяли лишь наблюдать прошлое и годились
разве для съемки учебных фильмов по истории. Но несколько лет назад был
построен первый интрахронолет - ну, ты видел его, я на таком к вам прилетел,
- и сразу пришлось решать: вмешиваться или не вмешиваться? Существует такая
теория, что раз прошлое уже состоялось, менять его нельзя даже в самой
малости - это, дескать, может вызвать огромные и совершенно непредсказуемые
потрясения в последующих веках. Представь, например, что кто-то отправился в
прошлое и убил там отца или дедушку Наполеона, Значит, Наполеон не родился
бы, не стал императором Франции, не было бы войны 1812 года, Бородина,
пожара Москвы и так далее. Правда, другая теория утверждает, что все это
ерунда, дело не в Наполеоне или, скажем, Гитлере - не было бы Гитлера, нашли
бы другого, потому что нападение на СССР было для империализма попыткой
уничтожить коммунизм в зародыше и тем спасти себя... И хотя эту теорию - о
возможности вмешательства в прошлое - поддерживают сейчас многие,
осторожности ради было приказано всем хронолетчикам в прошедшие события не
встревать, только наблюдать... А я не выдержал, вмешался: пристрелил
нескольких немцев, а тебя вывез сюда, в будущее...
- И что же здесь плохого? Лучше разве, если бы я в петле немецкой
болтался?
- Ой, Дед, не просто все это. Ты ведь в плен попал, потому что меня
выручал. Не прилети я, и петли бы не было. А так цепочка потянулась, и
неизвестно, насколько она протянется, если ты здесь останешься...
- Не останусь. Ты же сам говоришь - ждут там меня партизаны. Нам фашистов
добивать надо. За нас это никто не сделает... Да и семью отыскать хочу. Даже
не знаю, где их искать. Они вечером уехали, а утром к нам уже фашисты
нагрянули. А твоя жена где?
- Не обзавелся еще. Все думаю отыскать себе в прошлом какую-нибудь
принцессу, - отшучивался Росин. - Украду ее, а потом сказка появится про
Кощея бессмертного... - Рассказывать, что любимая девушка предпочла другого,
ему не хотелось.
О том, что можно возвратиться в свое время, Николай Тимофеевич узнал еще
вчера. Известие это ошеломило партизанского командира.
- Так они что, ждут меня там, на поляне? - недоумевал он. - Пятьсот лет
прошло, а они ждут?
Свет и Росин пытались растолковать ему, что такое петля во времени, но
так и не смогли. Из их объяснений Дед усвоил твердо лишь одно: он может
вернуться в свой отряд.
- Значит, ты им так и сказал: не уходите, я сейчас вернусь? - наседал он
на Росина. - Так чего же мы здесь прохлаждаемся? Вези меня назад, раз
наобещался? Там бой идет, люди гибнут, а я...
- Прошу вас понять одно, - терпеливо объяснял Свет. - С вашим участием
или без него, но война давным-давно закончена. Прямой необходимости
возвращаться нет. Тем более там, в XX веке, вы уже убиты, и никакого влияния
на ход событий оказать не можете.
- Какой же я убитый, если я живой? - возмущался Николай Тимофеевич. - И
мне по военным законам надлежит быть на фронте, раз меня вылечили.
Он поднял шум, требуя немедленного отлета. Ему с большим трудом
разъяснили, что, сколько бы времени он здесь ни пробыл, его могут доставить
в ту же самую временную точку, из которой он был выхвачен.
Тогда он немного утих и лишь потребовал срочным порядком вернуть ему
бороду, без которой партизаны могут не признать своего командира. Медики
запросили два дня, и Деду пришлось согласиться, тем более что он хотел
выступить на заседании Трибунала Чести в защиту своего спасителя.
- Ты только растолкуй мне, за что тебя судят? Трибунал - дело серьезное,
ты не смейся.
Росину пришлось прочитать Николаю Тимофеевичу целую лекцию о своей работе.
- Сторонники невмешательства в прошлое, конечно, во многом правы, требуя
максимальной осторожности. Скажем, работорговля - дело безусловно гнусное.
Но представь, что мы ее прекратили, и из-за этого Петру 1 не подарили
арапчонка. Может быть, тогда Россия не имела бы Пушкина... Поэтому все наши
контакты с прошлым проходили в глубокой тайне, чтобы никак не повлиять на
него. А я - бац, примчался, автомат в руки, тебя, уже убитого, увез у всех
на глазах да еще пообещал вернуть живым...
- Что же тебе, Друг сердечный, будет за это? - полюбопытствовал Дед.
- Я думаю, отстранят от полетов. - Надолго? - Может быть, и навсегда.
Чтобы другим неповадно было. - Чем же ты будешь заниматься? Росин пожал
плечами. Жизни без полетов он себе не представлял. Конечно, есть еще
авиация, космос, можно работать в том же Институте времени - конструктором
или хрономехаником, но это все не то. Много лет он готовил себя к полетам в
страшный и таинственный XX век - век, решивший судьбу человечества, - а
теперь все идет насмарку. Правда, о проступке своем Росин не жалел и на
заседание трибунала явился с чистой совестью.
После перерыва спорили долго. Наконец слово взял профессор Свет.
- Как известно, Институт времени по решению Совета пяти планет выполняет
одну-единственную практическую задачу, я бы сказал, даже миссию - будь в
нашем языке более возвышенные слова, я употребил бы их, но таких слов я не
знаю. Никаких экскурсий в прошедшие или будущие века, никаких встреч с
умершими или еще не родившимися родственниками и так далее. Задача полетов
такова: показать наше настоящее героям минувших войн и революций, показать
борцам за свободу то будущее, за которое они боролись, терпели лишения и
муки, отдавали жизнь.
Вы знаете также, что хроноплавание требует гигантских затрат энергии и
наши возможности пока, увы, очень ограниченны. Поэтому каждая кандидатура -
я имею в виду тех, кого мы решаем привезти в наше время, - тщательно
изучается, исследуются все обстоятельства, прослеживается возможность
возникновения исторических катаклизмов. Именно с целью их предотвращения
было принято жесткое правило - изымать людей из прошлого перед самой
смертью, чтобы полученная ими здесь информация уже не могла с их помощью
распространиться и тем самым изменить естественный ход последующих событий.
Так было со Спартаком, с Пугачевым, с пятью казненными декабристами. Должен
признать, что мы переосторожничали, и, судя по всему, правы сторонники
теории затухания. Роль личности в истории исследовалась величайшими умами
прошлого, и их выводы о локальности эффекта существования и деятельности
даже самых выдающихся личностей сегодня в целом подтверждаются
экспериментально. Я не буду напоминать имен тех, кто мнил себя владыками
мира. Что осталось от них в истории? В лучшем случае строчка в энциклопедии.
История человечества - это история борьбы классов, и только в этом аспекте
мы должны, по- видимому, рассматривать практическую деятельность Института
времени по проникновению в прошлое с целью кратковременного изъятия из него
выдающихся личностей. История свободной Земли, история коммунистической
Земли несокрушима. Могу с твердой убежденностью заявить, что никто и ничто
не сможет отклонить человечество с избранного им пути, помешать нам,
существенно что- то изменить в нашей жизни. Тем не менее, установленные для
хронолетчиков правила еще никто не отменял, и Росин их нарушил.
В чем его вина? Во время вынужденной посадки Росин пренебрег мерами
безопасности и покинул аппарат, в результате чего попал в плен к фашистам,
наступавшим на Москву. К счастью, он был отбит партизанами, после чего
разработал и осуществил операцию по спасению командира партизанского отряда,
которого и доставил в наше время. Все это было сделано стихийно, без какого
бы то ни было зондирования, без прогнозирования катаклизмов. Кроме того, он
обещал вернуться обратно и дал понять там, в XX веке, что возвратит
партизанам их погибшего командира живым и здоровым. Следует еще упомянуть,
что во время своего пребывания в прошлом Росин участвовал в боях и сам,
лично убил минимум трех человек.
- Не человек - фашистов! - закричал Дед, вскакивая. - Фашисты - это не
люди!
- Принимаю вашу поправку, Николай Тимофеевич, - кивнул ему профессор.
Итак, Росин убил трех фашистов, в чем, кстати, совершенно не раскаивается. И
я его понимаю, потому что читал его отчет о допросе, которому он подвергся в
плену. Однако в результате его импульсивных и непродуманных действий мы
столкнулись с трудными проблемами.
Чтобы присутствующим стали ясны эти трудности, мне придется напомнить
некоторые подробности наших проникновении в прошлое. Вначале, опасаясь
катаклизмов, мы спешили вернуть "временников" - этим не очень удачным
термином мы называли первое время людей из прошлого, временно доставленных
сюда, - спешили вернуть их в свое время. Так, первый "временник", пребывал в
XXV веке только один час. Спартаку было предложено остаться у нас навсегда.
Напомню, что мы его сняли ночью с креста в состоянии клинической смерти, и
нам ничего не стоило подменить тело муляжом или просто пустить слух, что оно
похищено. То же самое - остаться в нашем времени - мы предлагали потом всем.
Однако к их чести ни один - я повторяю, ни один - не пожелал остаться в
чужом для него веке, хотя возвращение означало для каждого смерть, а порой
мучительную смерть.
Во избежание жестокого шока у "временников" всей правды им сразу не
раскрывали - Николай Тимофеевич может подтвердить это. Для каждого из них
готовился свой вариант будущего. Например, для Спартака - будущее без
рабства. Ему было сообщено, что начатое им восстание победило по всей
Италии, а потом и в других странах, что его имя широко известно и всеми
почитаемо. Для декабристов мы приготовили вариант будущего без крепостного
права - нечто вроде демократической республики - ну и так далее. Тем не
менее все "временники" возвратились в свою эпоху. Наши немногочисленные пока
проникновения в прошлое никаких изменений в естественном ходе событий не
вызвали.
Однако в случае с Росиным все обстоит иначе. Хотя с формальной стороны
изъятие было совершено в самый подходящий момент - за несколько секунд до
смерти, Росин вмешался в происходящие события. А это значит, что после
возвращения Николая Тимофеевича в отряд вся информация - об исходе войны, о
нашем времени - попадает в XX век.
Тут сердце партизанского командира не выдержало. Он вскочил и закричал на
весь зал:
- Вот вы твердите одно и то же: информация, информация! Да мы и без вас
знали, что фашистов побьем, не знали только когда. Так что это не новость и
не секрет. Да и не поверят мне, если скажу, что войне еще четыре года
тянуться. А если поверят? Зубы сильнее стиснут и так же будут драться. Ну,
расскажу я им еще про все ваши кнопочки-экранчики да марсианские ракеты -
это же мелочи! Мы за свое будущее дрались, верили в него, а с кнопочками оно
будет или без, так это дело десятое. И вы Владимира не осуждайте - правильно
он воевал, правильно фашистов пострелял. Они для вас далекое прошлое, тени
позабытые, а для нас они вполне настоящие. И когда они его сапогами пинали,
требуя, чтобы он их в свой аппарат впустил, так они это всерьез делали. Вон
врач сидит, он не даст соврать - два ребра вашему пилоту сломали...
Когда Дед утихомирился и сел в кресло, профессор Свет обвел глазами зал,
вздохнул и тихо произнес:
- Мне недавно одноклассник сына сказал: наши предки боролись за то, чтобы
сделать счастливое будущее для нас. А наш долг - создать счастливое прошлое
для них...
Желающих выступать больше не нашлось. Вскоре экран высветил результаты
голосования и решение Трибунала Чести: пересмотреть Положение об
интрахроноплавании и в связи с этим просить Совет пяти планет обсудить эту
проблему; в соответствии с действующим Положением (252 голоса против 248)
Владимира Росина отстранить от полетов, разрешив ему в исполнение данного
партизанам обещания доставить их командира в XX век (в качестве
сопровождающего, без права пилотирования).
5
Рев танкового двигателя вместе с морозным воздухом врывался в распахнутый
люк хронолета. Чумазый танкист, высунувшись из башни, ничего не понимая,
смотрел то на партизан, тискавших в объятиях веселого бородача в телогрейке,
которого пять минут назад он сам примчал сюда умирающим, то на диковинный
летательный аппарат без крыльев, колес и пропеллера, бесшумно спустившийся с
неба. Через люк Росин видел, как танкист что-то закричал ему, показывая на
аппарат, ни слова не расслышал и на всякий случай показал, что все "на
большой" - высунул кулак с оттопыренным большим пальцем. Танкист заулыбался
и стал махать летчикам шлемом. "Тридцатьчетверка" взревела, крутанулась и
помчалась через лес, поднимая фонтаны снега, - догонять свою часть.
- Честно говоря, я им завидую, - тихо сказал Свет инженеру Маю, который
вылез из кресла водителя и тоже глядел в люк на людей удивительного века. -
Они живут в великое и страшное время и делают великое дело, которое только
им по плечу. Пусть это наивно, но они напоминают мне титанов античности или
былинных богатырей.
- И все-таки, что он скажет партизанам? - спросил Май.
- Думаю, что расскажет правду, - ответил Свет. - И думаю, что никто в
этот рассказ не поверит... Тогда ему придется выдумать что-нибудь про
достижения столичной медицины - какие-нибудь лучи, биополя...
- Биополей они еще не знают, - рассеянно возразил Росин, рассматривая,
как Дед вешает на шею трофейный "шмайсер". - А в лучи поверят... В то, что
хронолет - опытная сверхсекретная боевая машина, они уже верят. После
"катюш" они во все верят. Вот тот, с перевязанной головой, рассказал мне,
как их взвод попал под танковую атаку. Оружие у них было - винтовки, два
противотанковых ружья да бутылки с бензином. А танков - видимо-невидимо, все
поле от них чернело. Лежим мы в снегу, говорит он, и с жизнью прощаемся. И
вдруг дали залп реактивные минометы - никто и не знал, откуда они взялись за
нашей спиной. Все поле вмиг залило огнем, а когда дым рассеялся, стрелять
было уже не по кому - два танка удирали, а остальные горели. Вот так-то...
Он замолчал, словно прислушиваясь к странному ощущению, - он вдруг понял,
что тоже завидует этим полуголодным, изможденным, израненным людям, которые,
возможно, уже сегодня снова пойдут на смерть - пойдут как на праздник,
потому что делают святое дело, за которое и жизни не жалко. Сейчас они
пойдут отбивать у врага еще одну подмосковную деревушку, а вид у них такой,
словно Берлин штурмовать собрались. И давно созревшее в глубинах мозга
решение вдруг стало настолько ясным и очевидным, что он поразился, как мог
раньше не понимать этого.
- Песня у них есть хорошая, - сказал он, кладя руку на край люка. - Пели
мне ее партизаны... "Ведь от тайги до британских морей Красная Армия всех
сильней..."
Где-то за лесом, куда умчались "тридцатьчетверки", застучали выстрелы
танковых пушек. Росин оглянулся: инженер Май уже сел в кресло водителя и
протянул руку к пульту, чтобы бросить хронолет в чудовищную бездну веков.
Тогда одним движением Росин перекинул свое натренированное тело через край
люка.
--------------------------------------------------------------------
"Книжная полка", http://www.rusf.ru/books/: 05.10.2001 13:15